Хомутов, стоявший на пристани, до момента их отплытия отвесил на прощание поклон, полагающийся столь важному предприятию, а вслед за ним и весь архангельский люд, высыпавший поглядеть на отплытие диковинного посольства, замахал шапками да платками, покуда оба судна, подняв паруса, отходили от берега, взяв курс сперва вдоль устья Двины, а после — на север, туда, где Белое море сливалось с открытым простором студёного океана.

Дмитрий, стоя у фальшборта и глядя, как удаляется низкий, деловитый силуэт северного города, ощущал в груди то особое, смешанное чувство, что сопровождает всякое большое, наконец-то тронувшееся с места дело: облегчение от завершения долгих приготовлений — и вместе с тем новую, ещё не вполне осознанную тревогу, источником которой, как он подозревал уже теперь, служило вовсе не Белое море и не шведские каперы, а тот самый молчаливый, обожжённый лицом купец, что вёз в трюме «Северной звезды» не только свой товар, но, по всей видимости, и собственную, тщательно оберегаемую тайну.

«Иные тайны хранят под замком, а иные — под собственной кожей; и вторые открываются лишь тогда, когда хранитель их сам того пожелает.»

Первую неделю плавания Дмитрий провёл, отдавая себе отчёт в том, что тревога его, сколь бы обоснованной она ни казалась, всё же нуждалась в подтверждении более весомом, нежели одно лишь смутное чувство, рождённое обожжённым лицом да уклончивым взглядом купца. Поразмыслив, он призвал к себе Сабуро и Сирокани — самых младших и оттого наименее приметных из всей его дружины, чьи скромные, юношеские черты позволяли им сливаться с обычной корабельной суетой куда лучше, нежели позволяло это суровое, отмеченное годами службы лицо Хатты, — и поручил им незаметно приглядывать за Чебыкиным, не вступая с ним в контакт, но подмечая всякую мелочь: с кем он общается, чем занят в свободные от вахты часы, как проводит ночи.

— Дзимитори-доно, — доложил Сабуро на исходе третьего дня такого наблюдения, отыскав Дмитрия в относительном уединении у кормового борта, — человек этот и вправду держится странно, хотя ничего явно предосудительного мы не заметили. Спит он мало, а если и спит, — то очень чутко, точно и во сне ждёт нападения: стоило Сирокани однажды неосторожно скрипнуть половицей у его каюты, как купец тотчас вскочил, будто вовсе и не спал, это было слышно по шуму, когда человек резко встаёт с постели.

— А сундук его видели? — спросил Дмитрий, вспомнив о том тяжёлом, окованном железом коробе, что Чебыкин самолично, не доверяя носильщикам, перенёс на борт ещё в Архангельске.

— Видели, Дзимитори-доно, да только издали. Стоит у него в каюте, привязан канатом к переборке — от качки, надо думать, — но замок на нём такой мудрёный, какого нам ещё видеть не приходилось: не висячий, обычный, а вделанный прямо в крышку, без единой замочной скважины снаружи.

Дмитрий, выслушав этот доклад, почувствовал, как прежнее беспокойство обращается уже в нечто более определённое, близкое к уверенности. Собственные его попытки завести с купцом разговор, предпринятые за минувшую неделю не единожды — то будто бы невзначай, за общей трапезой в кают-компании, то напрямую, отыскав Чебыкина на палубе в час его недолгой утренней прогулки, — неизменно оканчивались ничем: купец отвечал вежливо, но односложно, ссылаясь то на усталость, то на неотложные подсчёты в собственных записях, и при первой возможности удалялся, оставляя Дмитрия с тем же неприятным ощущением, что оставляет всякий разговор, в котором собеседник явно и умело избегает всякой глубины.

«Здесь, на корабле, ему более некуда бежать от меня, — думал Дмитрий, наблюдая однажды с юта, как Чебыкин в одиночестве прохаживается по шкафуту, привычно держась в стороне от прочих пассажиров. — И человека без имени здесь тоже нет — стало быть, самое время выяснить наконец, что он за птица».

Случай представился на исходе второй недели плавания, когда корабли уже миновали Нордкап и легли на курс вдоль пустынных, скалистых берегов норвежского севера. День выдался пасмурным, с низкими, тяжёлыми тучами, обещавшими скорый дождь, и большая часть пассажиров, включая и самих матросов свободной вахты, попряталась по каютам да под навесом на шкафуте; Чебыкин же, по своему обыкновению, стоял у борта в одиночестве, глядя на серую, вздымающуюся мелкой волной воду.

Дмитрий, улучив момент, когда поблизости не было ни единой души, подошёл к нему сзади и, не тратя времени на предисловия, крепко взял его за локоть.

— Довольно ходить вокруг да около, Анисим Прокофьевич, — произнёс он тихо, но со всей той твёрдостью, что копилась в нём вот уже который день. — Пройдёмте-ка в мою каюту, потолкуем начистоту.

То, что случилось в следующее мгновение, застало Дмитрия врасплох столь полно, что он не успел даже толком осознать происходящее, прежде чем оказался распростёртым у переборки, а из груди его вышибло весь воздух разом от удара, силу которого невозможно было объяснить ни возрастом, ни сложением стоявшего перед ним купца. Чебыкин, освободившись от захвата неким коротким, почти незаметным движением кисти, что напомнило Дмитрию приёмы, каким обучали его самого в додзё, но исполненное с быстротой и жёсткостью, каких он не видывал даже у лучших фехтовальщиков дружины Сигэнорри, толкнул его в грудь ладонью — толкнул без замаха, почти небрежно, — и Дмитрий отлетел к борту каюты с силой, какую человеческая рука, казалось бы, произвести попросту не могла.

Он поднялся, тряся гудящей головой, и бросился было вновь — уже с той решимостью человека, для которого отступление сделалось попросту невозможным, — но Чебыкин, вместо того чтобы напасть, выставил вперёд открытую ладонь тем примирительным, останавливающим жестом, каким останавливают не противника, а скорее не в меру расшалившегося ребёнка.

— Погоди, Дмитрий, — произнёс он, и голос его прозвучал теперь совсем иначе, нежели те немногословные, уклончивые фразы, что он слышал от него прежде, — не здесь и не так. Мы посреди открытого моря, до ближайшего берега вёрст полтораста, и деваться отсюда ни тебе, ни мне решительно некуда. Так что не время и не место для драки — самое время наконец поговорить, как один взрослый человек с другим.

Дмитрий, замерев с занесённой было для нового броска рукой, ощутил, как по спине пробегает холодок от одной уже перемены в самой речи собеседника: обращение на «ты», отсутствие всякого купеческого «боярина» да «вашей милости», а главное — та особая, разговорная лёгкость построения фраз, что не имела ничего общего ни с московским говором XVII века, ни даже с тем нарочито упрощённым языком, каким изъяснялись обыкновенно иностранцы, худо знавшие русскую речь.

— Кто ты такой? — спросил Дмитрий, опуская руку, но не отводя настороженного взгляда.

— Сядь, — вместо ответа предложил Чебыкин, указывая на две грубые табуретки у откидного столика в каюте, куда они всё же прошли, хотя и совсем не тем манером, каким рассчитывал привести туда собеседника сам Дмитрий. — Разговор выйдет долгий, и поверь, тебе стоит его выслушать сидя.

Он подождал, покуда Дмитрий, всё ещё потирая ушибленное плечо, опустился на табурет, а после сам сел напротив, снял наконец треух, обнажив тот же неровный, обожжённый лоб, что Дмитрий уже видел на пристани в Архангельске, и заговорил — сперва медленно, точно подбирая слова после долгого перерыва в их употреблении, но с каждой фразой всё увереннее.

— Ты ведь и сам догадался уже, верно? Не всё, конечно, но главное. Иначе не полез бы на меня с кулаками посреди открытого моря — люди твоего положения на такое не решаются без веской причины.

— Догадался, что ты не тот, за кого себя выдаёшь, — осторожно отвечал Дмитрий. — Что купец Чебыкин, каким ты хочешь казаться, и человек, что сидит сейчас передо мной, — не одно и то же лицо. И что человек без имени, что шантажировал меня всю зиму в Москве, — тоже, сдаётся мне, не чужой тебе человек.