После бури пришло затишье — не мёртвое, экваториальное, а иное, спокойное и почти умиротворяющее затишье южных широт, когда ветер дул ровно, а небо, очистившись от туч, являло взгляду краски такой чистоты и глубины, каких Дмитрий не видел прежде нигде. Именно в эти недели, пока корабли неспешно продвигались вдоль африканского берега, оставшегося далеко на западе смутной синей полосой, Дмитрий особенно сблизился с Сирокани, юным переводчиком, который, как выяснилось, помимо айнского наречия и обрывков голландского успел за месяцы плавания выучить и изрядно английского, так что теперь по вечерам, когда работа на палубе стихала, они подолгу могли разговаривать о доме, о том, что ждёт их впереди, о землях, которые Сирокани, выросший в далёкой северной провинции, прежде видел лишь на картах, нарисованных заезжими голландскими купцами.

— Вы не боитесь, Дзимитори-сан? — спросил его однажды юноша, глядя на закат, красным золотом растекавшийся по волнам. — Мы плывём уже так долго, что я порой забываю, каково это — стоять на твёрдой земле дольше одной недели.

— Боюсь, — честно ответил Дмитрий, подумав, что ложь юноше, доверившемуся ему настолько, что последовал за ним на край света, была бы худшим предательством, чем сама опасность пути. — Ничего не боятся только безумцы. Но здесь страх этот особый, Сирокани. Не боязнь смерти — к нему, как ни странно, привыкаешь быстрее, чем к иным вещам. Это страх не успеть. Не увидеть тех, кого любишь, прежде чем путь оборвётся — так или иначе. Но именно поэтому нельзя останавливаться. Каждая пройденная миля — это миля, что приближает меня к дому, даже если между этой милей и домом лежит ещё целый океан.

Мыс бурь или доброй надежды, показался на исходе четвёртого месяца после выхода из Малаккского пролива — сперва не как земля, а как перемена в самом море: волны, прежде шедшие с однообразным, монотонным упорством, начали вдруг сталкиваться друг с другом под непривычными углами, будто два разных океана, Индийский и Атлантический, встречались здесь, у южной оконечности Африки, в вечном, никогда не прекращающемся споре за то, чьи воды главнее. Ветер, и без того сильный все последние недели, окреп ещё больше, обрушиваясь на корабли короткими, злыми шквалами, а температура воды, как заметил корабельный лекарь, опустившись за борт черпак, упала за считаные дни на добрый десяток градусов.

Затем, в один из редких по этим широтам ясных дней, когда солнце пробилось наконец сквозь плотную пелену туч, на горизонте показалась гора — плоская, будто срезанная гигантским мечом наискось, с шапкой белых облаков, лежащих на вершине столь неподвижно, что казались нарисованными. Матросы-голландцы, завидев её, разразились радостными криками, а один из них, старый, обветренный шкипер, не раз ходивший этим путём прежде, снял шапку и, к удивлению Дмитрия, начал молиться вслух, благодаря Бога за то, что довелось снова увидеть эту гору живым.

— Столовая гора, — пояснил Ротгирс, подойдя к Дмитрию и вглядываясь в очертания далёкого берега с тем особым выражением, какое бывает у человека, увидевшего наконец знакомый маяк после долгого и опасного пути. — Поселения здесь нет никакого, Дзимитори-сан, ни голландского, ни чьего иного — земля эта пока ничья, кроме как тех, кто на ней искони пасёт скот. Но бухта эта испокон веку служит и португальцам, и нам, и всякому, кто идёт этим путём: место надёжное, вода в ручьях чистая, а тамошний народ — пастухи, что зовут себя койкоин, моряки за обычай их прищёлкивать языком в разговоре, кличут готтентотами, — весьма охотно меняют быков да овец на железные ножи и медные обрезки, так что голодным никто отсюда не уходит. Дальше этого места на всём пути от Малакки и до самой Европы нет более надёжной стоянки. Здесь мы дадим людям отдых, подремонтируем корабли — и здесь же решим, каким путём идти дальше: через Святую Елену или прямиком через Атлантику.

— А что, если и нам оставить здесь весточку? — Дмитрий вгляделся в пустынный берег Столовой бухты, над которым возвышался плоский, массив Столовой горы. Он вдруг вспомнил рассказ голландского штурмана, слышанный ещё в проливе: — у подножия этой горы моряки прячут письма под приметные валуны. Специально для тех, кто зайдёт в бухту следом.

Здесь уже полвека существовала неофициальная, главная, почтовая станция Индийского океана — без единого человека, почтмейстера или дома. Капитаны, огибавшие Мыс Бурь, оставляли в тайниках под тяжелыми плитами донесения Ост-Индской компании и предупреждения о мелях, а матросы — запечатанные в смоленую холстину грамотки для близких. Любой корабль, возвращавшийся с Пряных островов в Европу, бросал здесь якорь, забирал чужую почту и вез её дальше, сквозь штормы и туманы, чтобы за тысячи миль отсюда кто-то узнал: их близкие всё ещё живы.

— Обычай верный, — усмехнулся Ротгирс. — Под приметным камнем у ручья или под старым деревом кладут письмо, а сверху надпись выцарапывают или флаг вешают — какой корабль когда прошёл, куда держит путь. Иной капитан, что идёт домой раньше нас, подберёт весть и довезёт вернее любого гонца. Стоит оставить и от нас пару строк — вдруг чья-то рука донесёт их до Гоа, а оттуда, глядишь и в ваши края доберётся раньше чем вы вернётесь.

Дмитрий стоял на палубе, глядя, как гора медленно вырастает над горизонтом, обрастая подробностями — сперва смутными очертаниями скал, затем белой полосой прибоя у подножия, затем и вовсе отдельными фигурками пастухов со стадами, бродившими по склонам бухты, — и чувствовал, как впервые за долгие месяцы в груди у него шевелится не тревога и не тоска, а нечто похожее на гордость: они прошли Индийский океан, прошли шторм южных широт, прошли то самое место, что старые моряки некогда прозвали Мысом Бурь за его нрав, а иные — Мысом Доброй Надежды, за то, что он, вопреки этому нраву, всё же давал надежду тем, кто сумел до него добраться.

— Мыс Доброй Надежды, — произнёс он вслух, пробуя слова на вкус, как пробуют незнакомую прежде пищу. — Что ж. Будем надеяться, что название это не лжёт, капитан. Впереди у нас ещё Атлантика…

Ротгирс, стоявший рядом, ничего не ответил — лишь молча кивнул, глядя туда же, куда глядел Дмитрий, где под шапкой неподвижных облаков вставала из моря плоская вершина африканской горы, суля кораблям, вот уже четвёртый месяц не видевшим настоящей земли, короткий, но заслуженный отдых перед последним, самым долгим броском через океан — тем самым, что должен был привести их наконец к берегам Европы, а оттуда, если Бог будет милостив к их парусам, — и к дальним, северным воротам Московии, куда Дмитрий Волков, а ныне самурай и хатамото Дзимитори-сан, посланник сёгуна и императора Японии, стремился уже который месяц через штормы и муссонные ветра трёх океанов.

Столовая бухта встретила корабли не так, как встречали их прежде айнские стойбища или продуваемые всеми ветрами якорные стоянки Карафуто, — здесь, под сенью плоской горы, всё дышало неожиданным, почти праздничным многолюдьем моря. Едва «Святой Михаил» и «Северная Звезда» бросили якоря на глубине в добрых пять саженей, укрывшись от океанской зыби широким изгибом бухты, как Дмитрий увидел на воде ещё три судна: голландский флейт, сидевший низко от груза пряностей, потрёпанную бурями португальскую каракку, ожидавшую, судя по свежей смоле на бортах, окончания починки, и небольшой английский барк, чей капитан, завидев незнакомые паруса с чужеземными флагами, тут же выслал шлюпку — узнать, кто пожаловал в эти воды и с каким умыслом.

— Мирные мореплаватели, идущие с Востока в Европу, — коротко ответил Ротгирс на голландском, когда шлюпка подошла к борту, и, судя по тому, как быстро расслабились лица англичан, слова эти были восприняты с облегчением: у мыса, как объяснил после сам голландец, привыкли встречать не только честных купцов, но порой и вольных каперов, что не гнушались лёгкой поживой у берега, где корабли, измученные долгим переходом, теряли обычную бдительность.