Однако облегчение на лицах гребцов быстро сменилось выражением куда более растерянным, когда шлюпка подошла ближе и матросы разглядели тех, кто стоял у борта «Святого Михаила» за спиной Ротгирса: десяток японских воинов самураев, замерших в своей обычной, неподвижной готовности, с двумя мечами за поясом у каждого, в доспехах, каких ни один из англичан не видывал прежде ни в одном порту от Лиссабона до Гоа. Один из гребцов, привстав на баке, забыл даже про весло, беззастенчиво разглядывая незнакомые лица и оружие, а рулевой шлюпки, судя по всему, старший над остальными, беспокойно покосился на английский барк, будто прикидывая, не стоит ли поднять тревогу прежде, чем выяснится, кто перед ним — какие-то туземцы или замаскированная угроза. Ещё большее замешательство обнаружилось на палубах соседних судов несколько позже, когда Дмитрий, закончив утренние распоряжения, сам поднялся на шканцы, чтобы встретить прибывшую шлюпку: голландские матросы на флейте, побросав дела, откровенно глазели в его сторону, переговариваясь между собой, а один из португальских офицеров каракки, вооружившись подзорной трубой, разглядывал его с тем нескрываемым, почти детским любопытством, с каким смотрят на диковину, привезённую с другого края света. Дмитрий понимал причину этого внимания без всяких объяснений: от простого матроса или даже европейского капитана он отличался теперь многим: богато расшитым, тёмно-синим кимоно с гербом дома Сакакибара и двумя клинками тонкой ковки за поясом — оружием, куда более дорогим и искусным, чем то, что носили его воины, — но именно эта малая разница, помноженная на самураев вставших полукругом в боевой готовности вокруг своего господина, превращала его в глазах случайных свидетелей в фигуру, какой прежде не видывали ни в одной европейской гавани к югу от экватора. Ротгирс, заметив направление взглядов с соседних кораблей, не удержался от сухой усмешки.
— Готовьтесь, Дзимитори-сан, что в ближайшие дни к нам будут захаживать гости — не столько за товаром, сколько из чистого любопытства. Слух о посольстве из страны, что торгует мечами вместо пряностей, разнесётся по этой бухте быстрее, чем мы успеем набрать воды.
Дмитрий, стоя на палубе и разглядывая берег, впервые за многие месяцы почувствовал не то смятение первооткрывателя, что охватывало его прежде у чужих берегов, а нечто похожее на спокойное узнавание — здесь, у подножия горы, привычная жизнь моряков всех наций текла размеренно и деловито, как на любой оживлённой пристани. И всё же то, что для голландских и английских матросов было делом привычным, для его дружины — двадцати воинов, ни разу прежде не покидавших пределов Японских островов, — обернулось потрясением, какого Дмитрий, признаться, не предвидел в полной мере.
Первым не выдержал молодой Сабуро, стоявший в дозоре у левого борта: увидев стадо антилоп, пасшихся на дальних склонах горы, — некрупных, рыжевато-серых животных с изогнутыми рожками, — он выронил алебарду и, позабыв о всяком приличии, закричал остальным, показывая пальцем на берег. Хатта, старший над младшими воинами дружины, человек степенный и немногословный, за месяцы плавания привыкший держать лицо бесстрастным даже во время шторма, на этот раз тоже не сумел скрыть изумления, когда у самой воды, среди прибрежных скал, они разглядели целую колонию так называемых африканских очковых пингвинов — такое название, птицы получили из-за характера узора на голове: вокруг обоих глаз у них шли яркие розовато-белые участки голой кожи, окаймленные чёрным оперением, что со стороны выглядит точь-в-точь как надетая оправа очков. — но для не видевших их раньше самураев они выглядели то ли птицами, то ли рыбами, — как выразился кто-то из молодых матросов, — чёрно-белые создания, что ковыляли по камням неуклюже, точно подвыпившие монахи, а затем без всякого предупреждения ныряли в воду и исчезали там с ловкостью, посрамившей бы иную рыбу.
— Тидори-но-бакэмоно, — пробормотал один из воинов, употребив слово, каким в его родной провинции называли морских оборотней из старых сказок, и его товарищи, вместо того чтобы посмеяться, лишь закивали серьёзно, будто и вправду допускали, что в этих далёких водах, где даже звёзды на небе стояли не так, как дома, вполне могли водиться существа из легенд.
Но не звери и не птицы поразили дружину Дмитрия сильнее всего в первый день стоянки. Когда к берегу, где матросы разбили временный лагерь, к ним приблизилась группа местных жителей — невысоких, поджарых людей с медно-тёмной кожей, одетых в накидки из шкур и звенящие бусы из ракушек, — среди воинов пронёсся негромкий, полный почтительного замешательства гул. Ни один из них, включая самого Дмитрия в его прежней, японской жизни последних лет, не видел прежде людей столь непохожих на всё, что почиталось привычным обликом человека, — не смуглых, как южные моряки-португальцы, не бледных, как голландцы, но тёмных особой, глубокой чернотой, странно роднившейся, впрочем, с обыкновенной человеческой мимикой, с обыкновенными улыбками и настороженными взглядами, что делало их, при всей внешней непохожести, до странного узнаваемыми.
— Койкоин, — пояснил Ротгирс, наблюдая за приближением группы с тем спокойствием бывалого человека, для которого удивление уже давно уступило место деловому расчёту. — Пастухи. Мы зовём их готтентотами — за звук, каким они прищёлкивают языком в собственной речи, хотя сами они себя так, разумеется, не называют. Народ не воинственный, торговать с нами привыкли давно — быков, овец меняют на железо да медь. Осторожнее только со скотом, что покупаете: этот народ умеет так спрятать хромую или больную скотину среди здоровой, что не всякий купец в Амстердаме разберёт подвох.
Торг, завязавшийся у самой кромки прибоя, шёл через нескольких голландских матросов, худо-бедно освоивших с десяток слов местного наречия за годы плаваний вдоль этих берегов, — и Дмитрий, наблюдая за происходящим со стороны, вновь, как и не раз прежде на этом долгом пути, поймал себя на мысли, что торговля, при всей несхожести языков и обычаев, оставалась везде одним и тем же древним, понятным без перевода ритуалом: недоверчивый взгляд, показной равнодушный жест, притворное нежелание уступить в цене — и наконец рукопожатие или иной знак согласия, за которым следовала общая, обоюдная радость сделки, состоявшейся к выгоде обеих сторон.
За неполную неделю стоянки в Столовой бухте команда обоих кораблей выменяла у пастухов-койкоин без малого два десятка молодых бычков и вдвое больше овец — часть тут же забили и засолили впрок, остальных оставили на палубе живыми, устроив временные загоны из корабельных досок, к вящему неудовольствию корабельного кока, вынужденного делить и без того тесную камбузную палубу с блеющей и мычащей живностью. Пресную воду набирали из чистого, стремительного ручья, сбегавшего с горы, — той самой, что голландцы называли Столовой за её плоскую, будто срезанную вершину, — и здесь же, воспользовавшись стоянкой, плотники обоих кораблей взялись за долгожданный ремонт: конопатили швы, разошедшиеся за долгие месяцы качки, меняли истёршиеся ванты, а корабельный кузнец, разложив на прибрежных камнях походную наковальню, весь день напролёт правил помятые за время южных штормов скобы и петли.
Дмитрию, который сам когда-то начинал в этом чужом для него мире простым плотником и до сих пор не разучился держать в руках рубанок, доставляло особое, почти забытое удовольствие взяться наравне с корабельными мастерами за починку обшивки «Святого Михаила» — и воины его дружины, глядя на то, как их господин, хатамото и посланник сёгуна, без всякой спеси орудует инструментом бок о бок с простыми матросами, лишь молча переглядывались между собой с той сдержанной гордостью, какую испытывает человек, служащий предводителю, не гнушающемуся честного труда.
— В Японии сказали бы, что хатамото, взявшийся за плотницкое дело, роняет своё достоинство, — заметил как-то Сирокани, наблюдая за работой Дмитрия с обычным своим любопытством. — А здесь, кажется, никто и не думает так.
