Вологодский воевода, стольник Пётр Иванович Селифонтов, назначенный в город лишь минувшей зимой, после того как прежнее воеводское правление, по общему нареканию, «пропило» Вологду в руки разорителей, — человек ещё не старый, но измождённый, казалось, самими заботами о едва оправляющемся от разгрома городе, вышел встречать посольство лично, наскоро накинув на плечи шубу поверх домашнего кафтана, — и первый же взгляд его, брошенный на израненный обоз, сменился выражением тревоги куда более острой, нежели простое изумление, охватившее в своё время холмогорского воеводу.

— Что за напасть, гости дорогие? — воскликнул он, поспешая навстречу и оглядывая одни за другими окровавленные сани, перевязанные головы стрельцов и хмурые лица самураев. — Неужто и до вас та же нечисть добралась, что нам всю осень покою не давала?

Аким, выступив вперёд с той же виноватой поспешностью, с какой докладывал бы о собственном упущении, коротко поведал воеводе о засаде близ Ваги, о гибели большей части стрелецкого отряда и о том, как чужеземные воины отбили нападение, положив на месте не менее полутора десятков нападавших, — рассказ, выслушанный Селифонтовым с помрачневшим, каменным уже лицом человека, для которого весть о новой разбойной шайке, промышляющей теперь и на дальних подступах к его городу, была едва ли не худшей из всех возможных.

— Стало быть, недобитки Нечаевы, — произнёс он мрачно, узнав по описанию чёрной повязки на глазу атамана, о чьих бесчинствах доходили до него уже не первые слухи. — Ах ты, разбойная душа, третий уж месяц по округе рыщет, а изловить всё никак не выходит: сам как лис — уйдёт в самую чащу, где ни конному, ни санному ходу нет. Ну да теперь, коли пересчитал ему боярин зубы, может, поутихнет на время.

Он обернулся к Дмитрию, и суровость на лице его уступила место той же смущённой, растерянной почтительности, что владела прежде и Мещерским, — почтительности человека, не готового с ходу подобрать надлежащий чин для гостя, чьё звание не значилось ни в одной из знакомых ему приказных росписей.

— Ты уж прости, боярин, что не по чину встречаю — весть о тебе гонец принёс лишь давеча ночью, а мы тут сами, вишь, погорельцы ещё не в полную силу оправившиеся, — сказал Селифонтов, кланяясь тем не менее с надлежащей полнотой поклона. — Да токмо гость — он гость и есть, а раз ещё и кровью за дорогу заплатил, так тем паче встретим со всем радушием, каким богаты. Лекаря сейчас же пришлю раненым твоим, а после — милости прошу в мой двор, отогреться да отужинать, чем Бог послал, а уж после отдыха потолкуем и о деле, что тебя в наши края привело.

Пока в наскоро отремонтированной усадьбе воеводы спешно готовились к приёму неожиданных, но дорогих гостей, Дмитрия с дружиной разместили в гостевой избе. Эта просторная изба чудом уцелела во время осеннего пожара и теперь считалась чуть ли не лучшим жильём во всём городе.

Местный лекарь, немолодой уже травник из соседнего Спасо-Прилуцкого монастыря, спешно вызванный воеводским человеком, деловито осматривал и перевязывал раны как стрельцов, так и самураев, дивясь про себя странному, невиданному прежде устройству чужеземных доспехов, но не менее того — стойкости раненых воинов, переносивших боль с тем же невозмутимым, почти безучастным видом, с каким переносили бы её разве что самые бывалые ветераны здешних затяжных войн.

Ужин же в воеводской горнице, накрытый уже затемно, оказался хоть и скромнее холмогорского пиршества — сказывалось недавнее разорение, — но не менее сердечным: подавали жирные пироги с зайчатиной да с солёными грибами, дымящуюся гречневую кашу, копчёную рыбу, что уцелела, по счастью, в непострадавших от пожара амбарах, и всё тот же хмельной мёд, каким потчевал их в своё время Мещерский, а Селифонтов, разливая его по кубкам собственноручно, не удержался от расспросов о самом сражении, слушая рассказ Дмитрия — с тем же напряжённым, жадным вниманием, с каким слушал бы всякий военный человек рассказ о доблестной, хоть и кровавой победе.

— Полтора десятка иродов положили, стало быть, — произнёс воевода, покачивая головой не то с осуждением, не то с плохо скрываемым восхищением, — да ещё и своих троих потеряли, честь по чести, в бою, а не как трусы. Слышал я о воинском искусстве вашем, боярин, да не чаял увидеть тому такое скорое подтверждение. — Он помолчал, отпив из кубка, и продолжил уже иным, более озабоченным тоном: — А только знай, боярин: Нечай этот — не последняя такая шайка в здешних лесах. Земля наша, почитай, третий год не может отойти от смуты — где казаки воровские, где литва недобитая, где просто голытьба, что от голода да разорения в лес подалась, — всех разом не переловишь, сколь ни рассылай воевода стрельцов. Так что и дальше, покуда до Ярославля да до Москвы самой не доберётесь, гляди в оба, — я тебе, вестимо, дам провожатых понадёжнее прежних, да и грамоту к ярославскому воеводе напишу с наказом снарядить охрану посильнее, но зарекаться от новой напасти в наши смутные времена никому не пристало.

Дмитрий, выслушав это предостережение с той же трезвой, уже начавшей закаляться в нём готовностью принимать опасности этого века как должное, поблагодарил воеводу и коротко поведал о цели своего посольства — о грамотах сёгуна, о дарах для государя, о деле, ради которого предстояло ему теперь как можно скорее достичь Москвы, — рассказ, выслушанный Селифонтовым с тем же почтительным вниманием, что выказывал накануне и Мещерский, покуда за окнами воеводской горницы город, медленно погружался в морозную, настороженную ночь, а Дмитрий, чувствуя наконец накопившуюся за долгий и кровавый день усталость, думал о том, что путь его, начавшийся столь торжественно на архангельской пристани, обернулся теперь куда более суровым испытанием, чем рисовало ему воображение, — испытанием, которое, однако, он и его немногочисленная, но верная дружина выдержали так, как подобает выдерживать испытания тем, кто однажды избрал для себя путь воина.

«Дорогу меряют не километрами, а числом рассветов, что застают путника ещё живым».

Утро выдалось безветренным и оттого обманчиво мягким — мороз, ударивший накануне вечером с такой силой, что смолистые венцы воеводской избы потрескивали, будто кто-то методично простукивал их снаружи колотушкой, к рассвету слегка отпустил, оставив после себя тот особый, влажный, почти вкрадчивый холод, какой в здешних краях предвещал обыкновенно снегопад. Дмитрий, проснувшийся ещё затемно от непривычной тишины — тишины дома, глядя в закопченный потолок гостевой избы и восстанавливая в памяти вчерашний разговор с Селифонтовым, прежде чем окончательно заставил себя подняться навстречу новому, третьему по счёту, отрезку своего долгого пути домой.

Сборы заняли всё утро. Пётр Иванович, при всей скудости средств, оставшихся у него после осеннего разорения города, отнёсся к снаряжению посольского обоза с той рачительной, почти отеческой добросовестностью, с какой снаряжают в дорогу не случайного проезжего, а собственного сына, — и Дмитрий, наблюдая за суетой воеводских людей на заднем дворе, не раз ловил себя на мысли, что грамота, отправленная холмогорским гонцом по пути его следования, а оттуда, вероятно и дальше в Москву, сыграли в этом усердии не меньшую роль, чем простое радушие. В дорогу дали свежих лошадей — низкорослых, лохматых, на удивление выносливых местных мезенок, каких Дмитрий уже успел оценить по прежнему переходу; прежние сани, получившие повреждения при атаке разбойников и наспех залатанные ещё в Ваге, заменили новыми, широкими розвальнями с двойным настилом из войлока и медвежьих шкур — не столько ради тепла, сколько ради того, чтобы раненые, коих везли теперь четверо, могли лежать не чувствуя каждого ухаба стылой лесной дороги. Из воеводских амбаров, ещё не вполне оправившихся после пожара, но исправно пополняемых окрестными волостями, выдали припасов с тем избытком, что выдают обыкновенно не столько по расчёту надобности, сколько по опасению уронить честь принимающей стороны: два куля ржаных сухарей, отдельно — куль пшеничных, для гостя почётного; полкоровы солонины и три бочонка солёной трески; связки сушёной рыбы; голову сахару — редкость, которую Селифонтов преподнёс отдельно, с видимым удовольствием от собственной щедрости(Поскольку кусковой рассыпчатый сахар-рафинад и сахарный песок в промышленном масштабе научились делать только к концу XIX века, сахар продавали целыми «головами» или их фрагментами. Дома его раскалывали специальными щипцами на небольшие кусочки, чтобы пить чай «вприкуску»). жбан топлёного масла; мешок крупы гречневой да мешок овсяной; кадушку мёду и другую, поменьше, — хмельного сбитня, что должен был, по уверению воеводского ключника, «кровь путникам в жилах не давать застыть»; наконец, овёс для лошадей в количестве, которого, по расчётам Хатты, деловито проверявшего вместе с русскими возчиками каждую укладку, достало бы на добрую половину пути, а далее рассчитывать предстояло уже на попутные волости. Отдельно, в лубяном коробе, выложенном чистой холстиной, лекарь Спасо-Прилуцкого монастыря, тот самый немолодой травник, что перевязывал накануне раны стрельцов и самураев, собрал в дорогу запас корпии, сушёных трав — зверобоя, ромашки да ещё каких-то местных снадобий, названия которых Дмитрий не разобрал, — и глиняный горшочек мази на медвежьем сале, «от возможной гнилости в ранах», как он выразился, кланяясь при этом Дмитрию с той почтительной робостью, какую внушало ему теперь само звание чужеземного боярина.