Сигэнорри развернул белую ткань, и в его руках блеснули два меча — длинный и короткий, дайсё, как называли эту пару в этой стране, — оба в новых, ещё не потемневших от времени лакированных ножнах глубокого тёмно-синего, почти чёрного цвета, с оправой из чёрной кожи и серебряными деталями, изображавшими три перекрещенные стрелы — герб дома Сакакибара. Клинки, как Дмитрий узнал позже от самого Кадзуо, были выкованы по особому заказу мастером Канэюки, чья кузница славилась в этих землях едва ли не третье поколение, и на хвостовиках обоих клинков, под самой рукоятью, была выбита памятная надпись — имя нового владельца, записанное японскими знаками, приблизительно передающими звучание «Дзимитори», и краткая фраза, которую Феррейра, стоявший неподалёку, перевёл ему позже шёпотом: «Верность крепче стали, дерево держит крышу дома».
— Прими это, Дзимитори-доно, — произнёс Сигэнорри, — как знак того доверия, что я испытываю к тебе, и как напоминание о том, что теперь твоя жизнь принадлежит не только тебе, но и твоему господину, и твоему новому имени.
Дмитрий, ощущая, как деревенеют от волнения пальцы, принял оба меча двумя руками, как учил его в своё время Феррейра, и, поклонившись так низко, как только позволяла спина, произнёс положенные слова благодарности — те немногие фразы на правильном, отточенном за два года языке, что он заучил заранее, страшась запнуться в такую минуту. Заткнув мечи за пояс — длинный чуть повыше, короткий чуть ниже, как того требовал обычай, — он поднялся с колен уже другим человеком, и весь зал, глядя на него, казалось, тоже это почувствовал: тишина, повисшая на миг после его слов, была тишиной не недоверия, а признания.
С этого дня Дмитрий более не отпускал волосы свободно, как то позволял себе прежде, оправдываясь неумением местных цирюльников управляться с непривычной для них густой и жёсткой чужеземной шевелюрой: теперь он, как и полагалось человеку его нового звания, брил лоб и часть темени, оставляя длинные волосы на затылке и висках, какие ему заплетали в тугой узел — мотодори, — смазывая маслом камелии для блеска и опрятности. Лицо своё он также стал брить дочиста, отказавшись от той жидкой бородки, что успела отрасти за время его жизни на этом берегу, — и теперь, глядясь в бронзовое зеркало по утрам, с трудом узнавал в этом гладковыбритом, с высоким выбритым лбом и тугим узлом волос человеке того кем он был раньше— Дмитрием Волковым.
Одеваться ему теперь полагалось соответственно новому положению: повседневное платье осталось скромным, но для торжественных случаев, для поездок ко двору, для приёмов в замке Сигэнорри распорядился сшить ему кимоно из плотного тёмно-синего шёлка, почти индиговое, с едва заметным на просвет узором из тонких волнистых линий, напоминавших течение реки, — а на спине, между лопаток, там, где полагалось носить фамильный герб, золотой и чёрной нитью были вышиты три перекрещенные стрелы дома Сакакибара, те же самые, что украшали и его новые мечи. Пояс-оби, широкий, тёмно-серый, был завязан особым, положенным для самурая узлом, а поверх кимоно в холодное время он носил накидку-хаори того же тёмно-синего оттенка, с той же вышивкой на спине и рукавах. Он и сам не сразу привык к тому, насколько тяжелее и одновременно строже сидела на нём эта одежда в сравнении с прежним простым хлопковым платьем ремесленника, — шёлк холодил кожу иначе, скользил по телу с непривычным шелестом, а многослойность облачения заставляла держать спину прямее, шаг — медленнее и весомее, чем прежде.
Перемена эта отразилась и на том, как теперь встречали его в округе. Крестьяне и мелкие ремесленники, что прежде, завидев его, лишь коротко кивали или кланялись с той же простой сердечностью, с какой кланяются соседу, теперь при встрече склонялись едва ли не до земли, застывая в поклоне до тех пор, пока он не проходил мимо, — и он, помня наставления Феррейры и Кадзуо о том, сколь многое в этой стране решает не сказанное, а именно исполненное с точностью движение, отвечал им коротким, надменным, чопорным кивком, держа при этом левую руку на рукояти длинного меча, как то полагалось человеку его звания. Порой, вспоминая старого Гэндзо или иных крестьян, с которыми когда-то сиживал у одного костра на равных, Дмитрий чувствовал внутри всё тот же горький укол неловкости, что и год назад, — но теперь укол этот стал глуше, привычнее, вплетённым в саму ткань его новой, ежедневной жизни, а не саднящей раной, как прежде.
За эти же два года дом Сакакибара несколько раз отправлял посольства в столицу, и Дмитрий неизменно оказывался в свите Сигэнорри — то как советник по делам укреплений, то просто как тот самый диковинный чужеземный самурай, о котором при дворе уже успели сложить не одну байку. Каждая из этих поездок в Эдо приносила Дмитрию всё более отчётливое понимание того устройства двойной власти, о котором предупреждал его Феррейра: в самом Эдо, в огромном, вечно перестраивающемся замке с его высокими каменными стенами и золочёными коньками крыш, правил теперь молодой сёгун Токугава Хидэтада — человек более сдержанный и осторожный нравом, нежели его прославленный отец, окружённый собственным двором и собственными советниками, — но истинные, самые важные решения по-прежнему принимались куда южнее, в замке Сумпу, где доживал свои деятельные годы отставленный, но по-прежнему всевластный Огосё, старый Токугава Иэясу.
Аудиенции в обоих дворах строились по схожему церемониалу, хотя и с заметной разницей в оттенках. В Эдо Дмитрия и сопровождавшего его Сигэнорри проводили через анфиладу залов ожидания, устланных татами и разделённых расписными раздвижными перегородками, на которых искусные придворные живописцы изображали то сосны, склонившиеся под тяжестью снега, то журавлей, взлетающих над волнами, — и в каждом из этих залов приходилось ждать своего часа, подчиняясь строгой очерёдности приёма, определяемой не столько важностью дела, сколько знатностью просителя. В главном зале для аудиенций, куда их наконец приглашали, потолок терялся в полумраке высоко над головой, а массивные деревянные колонны, покрытые чёрным лаком, были инкрустированы тонкими медными пластинами; вдоль возвышения, на котором восседал сёгун, стояли ширмы, покрытые сусальным золотом, отражавшим неверный свет масляных светильников так, что казалось, будто сам воздух в зале густо позолочен. В Сумпу же, у Огосё, обстановка была скромнее, теснее, по-домашнему обжитой — сказывались годы, когда старый правитель, освобождённый от тягот протокола, предпочитал беседовать с гостями чуть ли не по-соседски, за чашкой чая, среди полок с любимыми книгами по соколиной охоте и военному делу, — но именно оттого, как заметил Дмитрий, беседы эти были для просителей куда опаснее церемонных приёмов в Эдо: расслабленность старого правителя была обманчива, а вопросы, что он задавал вскользь, между глотками чая, требовали не меньшей осторожности в ответах, чем самый строгий допрос перед троном.
Именно в один из таких визитов в Сумпу, минувшей осенью, Дмитрию вновь довелось предстать перед Верховным правителем — теперь уже перед самим Огосё, обосновавшимся в своём тихом, но куда более влиятельном, чем казалось со стороны, уединении. Старик, чьи виски за прошедшие годы окончательно посеребрились, а острый взгляд из-под тяжёлых век не утратил ни капли прежней проницательности, долго расспрашивал его через Феррейру, (хотя он и так неплохо уже сам говорил и понимал японский, но многие технические тонкости оборотов речи не до конца ещё были им освоены, поэтому помощь священника была очень кстати)о новых укреплениях, возведённых на границе владений Сакакибара после осады, о том, каким образом чужеземцу-плотнику удалось придумать разборные, легко уничтожаемые в случае нужды мосты, способные в считаные минуты обрушиться под ногами наступающего неприятеля, и о том, что за хитрость позволяет некоторым из его новых сторожевых башен выдерживать сотрясения земли, от которых рушились куда более старые и, казалось бы, надёжные постройки.
— Мне рассказывали, — произнёс Огосё, когда Дмитрий закончил объяснять принцип гибкого, подвижного соединения балок в основании башен, позволяющего всей конструкции слегка «гулять» при подземных толчках, вместо того чтобы жёстко сопротивляться им и в итоге разрушаться, — что в твоей далёкой северной стране плотники строят иначе, чем у нас, и что в этих различиях кроется немалая польза. Признаться, я удивлён не меньше, чем два года назад мой сын, услышав о твоих укреплениях на юге. Мало кто из чужеземцев, приходящих к нашим берегам, приносит с собой нечто большее, чем товар для продажи или слово чужого бога для проповеди. Ты же, кажется, принёс с собой ремесло, способное сохранить жизни моих подданных при землетрясении так же верно, как твои стены сохранили их при осаде.
