Сама свадебная церемония — сан-сан-кудо, «три раза по три глотка», — состоялась ранней весной, когда в саду усадьбы Сакакибара уже набухали, но ещё не раскрылись почки на нескольких старых сливах. Обряд, простой по своей форме, но исполненный глубокого значения, свершился в присутствии немногих, но самых важных свидетелей: самого Сигэнорри, выступившего в качестве посажёного отца со стороны жениха, — жест, значение которого Дмитрий в полной мере оценил лишь позже, поняв, сколь весомую поддержку оказывает даймё этим простым присутствием, — старого Ямагути, формального отца невесты, отца Феррейры, стоявшего чуть в стороне и, вопреки собственной вере, не выказавшего ни тени неодобрения синтоистскому по духу обряду, и нескольких старших вассалов дома, включая неизменного Кадзуо.

О-Тиё в тот день, облачённая в белоснежное, расшитое едва заметным узором кимоно-широмуку и в тяжёлый белый головной убор — цунокакуси, «скрывающий рога», как объяснил ему позже с усмешкой Кадзуо, символ смирения невесты перед новой семьёй, — казалась Дмитрию совершенно иной женщиной, нежели та робкая девушка, что впервые переступила порог его дома несколько лет назад. Три раза передавала она ему чашечку с сакэ, и три раза он передавал чашечку ей, отпивая понемногу при каждом обмене, — девять глотков, символизировавших единение двух родов и двух судеб, — и когда обряд завершился, и она подняла на него взгляд из-под тяжёлого убора, Дмитрий увидел в её глазах не прежнюю робость, а спокойную, уверенную радость человека, наконец обретшего то место в мире, какое давно уже заслуживал по своим поступкам, если не по рождению.

Перемена, свершившаяся в самой О-Тиё после свадьбы, не укрылась от внимания решительно никого в усадьбе. Прежде она, даже сделавшись фактической хозяйкой дома, всё же держалась в тени, избегая прямых столкновений с теми немногими служанками и жёнами иных вассалов, кто позволял себе колкие замечания о её прошлом, — теперь же, обретя официальный статус супруги хатамото, она перестала спускать подобное с той покорностью, что была свойственна ей прежде.

Однажды, вскоре после свадьбы, одна из старших служанок дома, немолодая женщина по имени О-Суги, славившаяся в усадьбе острым языком, позволила себе при новых слугах какое-то пренебрежительное замечание насчёт того, что «иные и через удачное замужество не перестают пахнуть крестьянским полем». О-Тиё, услышав это — по счастливой ли случайности, или служанка недостаточно понизила голос, — не стала делать вид, будто ничего не расслышала, как поступила бы прежде, а обернулась к говорившей с той спокойной твёрдостью, что удивила даже привыкшего к её новому нраву Дмитрия, ставшего невольным свидетелем этой сцены.

— О-Суги-сан, — произнесла она ровным, но не терпящим возражений голосом, — я не забываю, откуда я родом, и не стыжусь этого. Но забывать о должном почтении к жене хатамото, состоящего на прямой службе у сёгунского дома, не советую и тебе — не ради меня самой, а ради порядка в этом доме, за который я теперь отвечаю. Впредь я закрою глаза на подобные слова единожды, из уважения к твоим годам службы, но не более того.

Служанка, побледнев, поспешно склонилась в поклоне и с тех пор, как заметил Дмитрий, обходила его жену стороной с почтением, какого прежде за ней не водилось. Сам он, наблюдая эту перемену, испытывал сложную смесь чувств: гордость за женщину, сумевшую так уверенно занять новое своё положение, и лёгкую, невольную грусть по той прежней робкой девушке, чью тихую, безответную преданность он, когда-то принял как данность, — но грусть эта быстро уступала место простому, ничем не омрачённому счастью человека, чья спутница жизни отныне могла держать голову высоко в любом обществе, не опасаясь колкостей за спиной.

Пока в усадьбе Сакакибара и в отведённом хатамото Дзимитори доме в Эдо разворачивались эти семейные и придворные перемены, в иных кругах — куда более осторожных, куда менее склонных к открытым разговорам — исподволь зрело совсем иное отношение к возвышению чужеземного самурая, и отношение это, как вскоре предстояло понять Дмитрию, было куда опаснее завистливого ропота обделённых потомственных родов.

Отец Феррейра, чья роль при доме Сакакибара давно уже вышла за пределы простого человека облекающего в свою веру крестьян, был не единственным португальцем, вхожим в высшие круги сёгунского двора. За минувшие десятилетия миссионеры Общества Иисуса — а вслед за ними и представители торговых домов Макао и Лиссабона — сумели выстроить в Японии сеть влияния, куда более разветвлённую и куда более политическую по своей сути, нежели могло показаться человеку постороннему, судящему о них лишь по проповедям да по крестам, что носили они на груди.

Дмитрий, поначалу склонный видеть в Феррейре и подобных ему исключительно людей духовного звания, со временем — не без немалого удивления — открыл для себя иную сторону их присутствия в стране. Миссионеры, обладавшие, в отличие от большинства придворных и купцов, обширными познаниями в языках, в картографии, в устройстве далёких европейских государств, давно уже сделались для многих даймё и для самого сёгунского двора незаменимыми посредниками не только в делах веры, но и в делах торговли, дипломатии, а порой, как подозревал Феррейра и о чём однажды, понизив голос, обмолвился и сам, — и в делах разведывательных.

— Ты не должен думать дурно обо мне лично, Дзимитори, — произнёс однажды священник в один из редких вечеров откровенности, — но пойми и то, что орден, которому я служу, и корона, под чьим покровительством этот орден действует, преследуют не одну лишь заботу о спасении здешних душ. Через нас идут сведения о том, что происходит в этой стране, — какие даймё сильны, какие слабы, где выгоднее вести торговлю, куда опаснее совать нос. И взамен на эти сведения, на эту нашу полезность, мы получаем то немногое влияние при дворе, что позволяет нашей вере укореняться здесь, а нашим торговым домам — сохранять почти безраздельное посредничество между Японией и внешним миром. До прихода голландцев и англичан у наших южных портов не было соперников в этом деле, да и теперь их влияние здесь много слабее нашего.

Слова эти, сказанные, по-видимому, в порыве несвойственной Феррейре откровенности, надолго засели в памяти Дмитрия, — и потому, когда до него стали доходить первые слухи о недовольстве, зревшем среди некоторых из португальских советников при дворе сёгуна, он воспринял их куда серьёзнее, чем воспринял бы прежде, до этого разговора.

Недовольство это, как вскоре выяснилось из осторожных намёков всё того же Тюдзаэмона да из обрывков разговоров, доносившихся до него через слуг, произрастало из опасения, вполне естественного для людей, привыкших держать в своих руках почти монопольное посредничество между Японией и остальным миром. Появление при дворе человека — пусть и не купца, не миссионера, но воина и мастера, — происходившего из земель, о которых прежде в Японии не знали почти ничего, и притом сумевшего в считаные годы завоевать столь заметное доверие самого Огосё, представлялось иным португальским советникам угрозой куда более серьёзной, нежели могло показаться на первый взгляд.

— Если сёгун начнёт доверять северным землям через этого человека так же, как доверяет нам через наших купцов и святых отцов, — обронил однажды в присутствии Феррейры, сам того не подозревая, один из младших членов португальской миссии, некий отец Мендес, человек куда более озабоченный мирскими делами торгового представительства, нежели заботами о душах, — наше положение при дворе перестанет быть незыблемым. Довольно и того, что появились уже голландцы да англичане у южных берегов, — не хватало ещё, чтобы и с севера открылась новая дорога, минующая наши корабли и наши склады.

Феррейра, пересказавший этот разговор Дмитрию не без внутреннего колебания — ибо пересказ этот означал в некотором роде предательство собственных соотечественников, — прибавил от себя, что подобные настроения среди части миссии крепнут день ото дня, и что рано или поздно они могут найти способ обратить свои опасения в действие.