— Я люблю тебя, О-Тиё, — прошептал он так тихо, что только она могла слышать. — Ты стала моим спасением в этом мире. И если я не вернусь, знай: всё, что я делал, я делал ради вас. Ради нашего сына. Ради нашего будущего.

— Ты вернёшься, — повторила она, и в голосе её была такая сила, что Дмитрий почти поверил в то, что она знает нечто, чего не знает он. — Ты должен вернуться, Дзимитори. И я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло.

Он отпустил её руку, сделал шаг назад, затем ещё один — и, развернувшись, пошёл к трапу, не оглядываясь. Если он оглянётся, подумал Дмитрий, то не сможет уйти. И потому шёл ровным, твёрдым шагом самурая, готового к бою, — даже если битва, которая ждала его впереди, была не с врагами, а с самим морем, с холодом, с одиночеством, с тем неведомым, что лежало за горизонтом.

На борту «Святого Михаила» его встретил капитан Манн, державший в руках подзорную трубу и хмуро поглядывавший на небо.

— Прекрасное прощание, — заметил он с лёгкой усмешкой. — В Лондоне я видел нечто подобное — правда, там жёны обычно падали в обморок на причале, а мужья пили ром до отплытия. Ваши, я вижу, держатся куда достойнее.

— Мы самураи, капитан, — ответил Дмитрий, с достоинством какому бы позавидовал любой японец. — Нам не пристало падать в обмороки или пить до отплытия. Но мы всё равно чувствуем то же самое.

— Ага, — протянул Манн, кивая с пониманием. — Значит, мы всё-таки не так уж отличаемся. Что ж, Дзимитори-сан — простите, если я коверкаю ваше имя, — готовьтесь к отплытию. Прикажу поднимать якорь, как только ваши люди будут на борту.

Дмитрий кивнул, бросил последний взгляд на пристань — на О-Тиё с Ичиро на руках, на Кэнскэ и Юки, застывших рядом с ней, на отца Феррейру, всё ещё сжимающего чётки, — и затем повернулся к морю, чувствуя, как его лицо принимает то самое выражение холодной сосредоточенности, которое так долго тренировал перед зеркалом. Он больше не мог позволить себе быть Дмитрием Волковым — человеком из другого мира, потерянным и испуганным. Теперь его статус — хатамото, его звать Дзимитори-сан, он является вассалом сёгунского дома, посланником японского императора, главой экспедиции, которая должна была открыть новые пути в северные земли. И, взойдя на корабль теперь должен был забыть о своих личных страхах и сомнениях — хотя бы для того, чтобы вести за собой команду, которая ждала от него уверенности и твёрдости.

— Поднимать якорь! Ставить паруса! — скомандовал Манн, и матросы на палубе забегали, засвистели, натягивая канаты, и вскоре под ногами Дмитрия дрогнула палуба «Святого Михаила», корабль начал медленно, почти невесомо отходить от причала. Второе судно, «Северная Звезда», следовало за ним, как верный пёс, — на его палубе виднелись фигуры матросов и несколько человек из дружины Дмитрия, назначенных туда для поддержания порядка и связи.

Ветер наполнил паруса, и белая ткань вздулась, как грудь птицы перед полётом, — корабли, набирая ход, стали всё быстрее удаляться от берега, и фигуры на пристани начали уменьшаться, сливаясь в одно тёмное пятно. Дмитрий стоял у поручней, глядя, как пристань Урага тает в утренней дымке, и внутри него разрасталась та самая боль, которую он так старательно прятал под маской самурая оставляя, позади всё, что успел создать за эти годы, — жену, которая не побоялась связать свою судьбу с чужеземцем, детей, которые называли его отцом, маленького Ичиро, который не будет знать его лица, если он не вернётся.

Смогу ли я добраться туда? — спрашивал он себя, глядя на воду, что рассекал нос корабля. — Смогу ли я найти путь — в ту страну, историю которой я знал только по учебникам школы? Что я скажу людям там, если доберусь? — Ответов на это у него сейчас не было. И чем быстрее берег Японии исчезал за горизонтом, тем яснее он понимал, что всё, что у него есть теперь, — это вера в корабль, в команду, в самого себя и в то, что когда-то, много лет назад, его выбросило на этот берег не случайно. Может быть, судьба знала что-то, чего не знал он. Может быть, его путь был предопределён задолго до того, как он ступил на землю Японии.

На борту «Святого Михаила» команда была смешанной: его личная дружина, привыкших к дисциплине и порядку, двенадцать японских матросов из Урага и окрестных портов, знавших прибрежное плавание вдоль родных берегов, и шестеро иностранцев — трое голландцев и трое англичан, включая самого Манна, — отобранных за их опыт в северной навигации. На «Северной Звезде» команда была почти такой же: десять воинов, ещё десять японских матросов и четверо голландцев под командованием младшего капитана — человека с ломаным японским именем Ян Фан-дер-Хейден, который, по слухам, уже бывал в водах Эдзо и знал айнские берега не хуже самих айнов.

Всего же в экспедиции было почти шестьдесят человек — достаточно, чтобы чувствовать себя защищёнными в любых непредвиденных обстоятельствах, и достаточно мало, чтобы легко управляться с судами, когда придётся маневрировать в узких проливах или у незнакомых берегов.

Дмитрий, стоя у поручней, вглядывался вперёд, туда, где горизонт, казалось, сливался с водой в одной призрачной линии, и думал о том, что его ждёт.

Первая остановка, как было оговорено заранее, лежала к землям айнов — только заручившись их поддержкой, он мог рассчитывать на беспрепятственное продолжение пути к северу. Тем более что вождь айнов, тот самый Айн-э-куру, который подарил ему когда-то костяную фигурку медведя, лично приглашал его в гости, и Дмитрий знал, что это приглашение — не просто пустая учтивость. Айны не приглашали чужаков в свои земли без причины, и если старик, с которым он встретился в Мацумаэ, счёл нужным протянуть ему руку, значит, в этом был глубокий смысл.

Три недели пути, — прикинул он, припоминая те рассказы Мацумаэ о северных водах. — Если ветер будет попутным и погода не подведёт, через три недели мы будем у айнских берегов. И тогда начнётся самое важное — переговоры с теми, кто лучше всех знает прибрежные воды.

Он вспомнил, как Мацумаэ говорил ему об айнах: «Если явишься к ним с высокомерием, какое иные из ваших столичных гостей мнят подобающим для беседы с „дикарями“, — не жди добра. Если же явишься с уважением к их земле и их порядкам — многого сумеешь добиться». И Дмитрий решил для себя твёрдо: он явится к ним не как завоеватель и не как надменный посланник великого сёгуна, а как гость, который пришёл учиться и торговать на равных. Он приказал своим людям заранее подготовить подарки — шёлк, несколько клинков, образцы лакированной посуды, которые могли бы заинтересовать айнских вождей, — и дал строгий наказ: никому не проявлять агрессии, никто не должен смотреть на айнов свысока, в разговорах следует быть вежливыми и уважительными, даже если те покажутся странными или непонятными.

Сам он, помня наставления старого вождя, сшил себе одежду в айнском стиле — не совсем их, конечно, но с элементами, которые, как он надеялся, покажут, что он уважает их культуру, а не просто тащит с собой японские порядки. По краям хаори приказал пришить грубую ткань, расшитую орнаментом, напоминающим айнские узоры, и повесил на шею ту самую костяную фигурку медведя, подаренную ему Айн-э-куру, — как знак того, что он помнит и ценит их гостеприимство.

Три недели плавания, — снова подумал он, глядя на воду, которая уже начала менять цвет с прозрачно-зелёного на тёмный, почти синий, по мере того как они удалялись от берега. — Три недели, чтобы подготовиться к встрече, которая может решить очень многое.

И он начал готовиться — внутренне, мысленно, перебирая в голове всё, что знал об айнах, их обычаях, их языке, их землях. Главное было не забывать, кто он есть, и не терять ту самую тишину внутри себя, которую он обрёл в саду камней, — ту тишину, которая давала ему силы смотреть в лицо любой буре.

Первые три дня плавания прошли спокойно. Ветер дул ровный, и команда, постепенно привыкая друг к другу, начала входить в ритм корабельной жизни. Японские матросы, поначалу настороженно косившиеся на голландцев и англичан, вскоре обнаружили, что те знают своё дело не хуже, чем они сами, и вскоре на палубе воцарилась та особая, деловая атмосфера, в которой люди, объединённые общей целью, находят общий язык даже без слов.