Дмитрий большую часть времени проводил на палубе, вглядываясь в горизонт и сверяясь с картами нарисованные по скудным сведениям, что удалось собрать от голландцев и в фактории Мацумаэ. Вокруг простиралось море, постепенно менявшее свой характер по мере продвижения на север: вода становилась холоднее, темнее, и ветер приобрёл ту особую, колючую свежесть, которая напоминала ему о его детстве, проведённом в далёком городе на берегу другого, такого же холодного моря. Иногда по ночам, когда он стоял на палубе и смотрел на небо, усеянное звёздами, ему казалось, что он видит те же самые звёзды, что когда-то видел ребёнком, — но тогда он не знал, что они приведут его сюда, в эту неведомую страну, на этот корабль, под эти паруса.

Айны, когда корабли наконец пристали к берегу на южной оконечности Эдзо, встретили их настороженно, но без враждебности. Несколько десятков мужчин с копьями и луками стояли на берегу, наблюдая за приближением двух больших судов, и Дмитрий, стоя на палубе «Святого Михаила», отчётливо видел, как они переговариваются между собой, оценивая незнакомых гостей. Но когда он, сойдя на берег в сопровождении лишь двух воинов из своей дружины, продемонстрировал костяную фигурку медведя, висевшую у него на груди, и назвал имя Айн-э-куру, их отношение переменилось мгновенно. Один из встречавших, мужчина лет сорока с густой чёрной бородой и татуировками вокруг рта, шагнул вперёд и произнёс на ломаном японском, почти так же, как говорил старый вождь:

— Айн-э-куру ждёт тебя. Иди за мной. Твои люди могут остаться на кораблях — здесь им ничто не угрожает.

Дмитрий, помня наставления Мацумаэ, склонил голову в знак уважения и ответил, стараясь говорить медленно и чётко:

— Я пришёл не как завоеватель. Я пришёл как друг и гость. Я хочу говорить с Айн-э-куру о торговле и о дружбе между нашими народами. И я хочу показать ему, что моё слово — твёрдое, как камень.

Старейшина айнов, когда Дмитрий предстал перед ним, сидел у большого костра в центре стойбища, окружённый своими соплеменниками, и смотрел на гостя с той же спокойной, изучающей внимательностью, с какой он рассматривал его в их первую встречу. Дмитрий, подойдя ближе, опустился на колени прямо на землю — не в японском поклоне, но так, как сел бы перед равным, — и произнёс те слова, которые готовил всю дорогу:

— Я пришёл к тебе, Айн-э-куру, как ты приглашал меня. Я пришёл с миром и с уважением к твоей земле и твоему народу. Я не хочу отнимать у тебя ничего, что тебе принадлежит. Я хочу предложить тебе то, что принесёт пользу нам обоим: нашу сталь, наш шёлк, наши знания — в обмен на ваши меха, вашу рыбу, ваши знания о северных морях. И я хочу, чтобы ты знал: у меня нет ни сил, ни желания принуждать тебя силой. Если ты скажешь «нет», я уйду так же мирно, как пришёл.

Айн-э-куру долго молчал, глядя на него, затем медленно поднялся и подошёл ближе, и Дмитрий почувствовал запах дыма, кожи и старого дерева, исходивший от старика.

— Ты говоришь так же, как и в прошлый раз, — произнёс тот наконец на своём языке, и переводчик, стоящий рядом, поспешно перевёл его слова. — В твоих словах нет лжи. Я вижу это. И я помню, как ты смотрел тогда на меня — не свысока, как другие чужаки, а как равный. За это я готов говорить с тобой. Но запомни: если ты обманешь меня, твои корабли не уйдут отсюда живыми. Мои люди могут не уметь обращаться с вашими пушками, но они умеют обращаться с ветром и водой. И они утопят тебя в этом проливе, если ты причинишь зло моему народу.

— Я понимаю, — ответил Дмитрий, не отводя взгляда. — И принимаю это. Потому что пришёл сюда не для того, чтобы причинять вам зло. Я пришёл сюда, чтобы между нашими народами не было вражды и недопонимания.

Вокруг раздался шёпот — айны переглядывались, передавая друг другу впечатления от этого необычного гостя. И Дмитрий почувствовал, что первый шаг сделан правильно. Остальное должно было решиться в ближайшие дни, за костром, за разговорами, за тем обменом дарами и обещаниями, который мог либо скрепить их союз, либо навсегда его разрушить. Но сейчас, сидя у огня рядом с Айн-э-куру, слушая, как тот рассказывает о своих землях, о людях, о медведях и о море, Дмитрий с удивлением для себя понял, что впервые за долгие месяцы чувствует не страх, а предвкушение. То самое предвкушение, которое он испытывал когда-то, когда впервые взял в руки плотницкий инструмент в этой чужой стране, когда впервые построил своё изделие из дерева, когда впервые увидел, как его работа приносит пользу людям. Может быть, думал он, глядя на огонь, это и есть та самая дорога, ради которой он и был послан сюда. Не для того, чтобы открывать новые земли для торговли, а для того, чтобы понять, что между народами нет непреодолимых границ, если есть уважение и желание говорить.

Корабли стояли у берега, паруса были убраны, и в тишине осеннего вечера Дмитрий слышал, как вода плещется о борта, как ветер шелестит в кронах деревьев за стойбищем, и как вдали, где-то за горизонтом, начинается та самая большая вода, которая должна была привести к землям его предков. А пока что он сидел у костра с айнами, и в его душе, вопреки всему, росла тихая, глубокая радость человека, который наконец-то знает, куда идёт.

Утро следующего дня застало стойбище айнов в необычном оживлении. Женщины сновали между жилищами, мужчины разжигали костры, и Дмитрий, выйдя из хижины, где провёл ночь, понял: сегодня решится многое.

Айн-э-куру встретил его у большого костра, уже без вчерашней настороженности во взгляде.

— Мои люди говорили с духами всю ночь, — сказал старейшина, кутаясь в меховую накидку. — Духи сказали: этому человеку можно верить. Но духи любят ошибаться, поэтому я буду смотреть за тобой сам, своими глазами, ещё много лун. А пока — прими то, что мы можем дать тебе в знак начала пути.

Он подал знак, и к костру потянулась вереница соплеменников с дарами. Первым положили к ногам Дмитрия три больших связки собольих шкур — настолько тёмных и густых, что мех отливал синевой в утреннем свете. За ними — резные костяные амулеты, каждый в форме медведя или орла, вырезанные с той же грубоватой, но точной силой, с какой был сделан и оберег, некогда открывший Дмитрию путь к этому костру. Молодая женщина поднесла плетёный короб с вяленой рыбой и кореньями — припасы на дорогу, как объяснил переводчик, «чтобы Айн-э-куру знал: ты не уйдёшь голодным из его земли». Последним положили к его ногам длинное копьё с наконечником из моржовой кости, отполированным до блеска.

— Это копьё принадлежало моему отцу, — сказал старейшина, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на тепло. — Я дарю его не воину. Я дарю его человеку, который пришёл говорить, а не воевать. Пусть оно напоминает тебе, что сила и мудрость — не одно и то же, но идут рядом, как ты и твой корабль.

Дмитрий поклонился так низко, как только позволяла ему спина, и, выпрямившись, снял с пояса свой собственный клинок — не парадный, но добротной работы, с гардой, украшенной тонкой чеканкой, — и протянул его старейшине обеими руками.

— Пусть эта сталь останется в твоём роду, Айн-э-куру, как знак того, что слово, данное у этого костра, крепче любого металла. Я вернулся сюда — не как гость, а как друг, который держит обещания.

Старик принял клинок, долго рассматривал его, а затем кивнул, будто что-то для себя решив окончательно.

К полудню, когда корабли уже готовились сняться с якоря, а последние тюки с мехами и провизией поднимали на борт «Святого Михаила», капитан 'Северной звезды" — голландец Виллем Ротгирс, человек немногословный и сухой, как вяленая треска, но безупречно знавший здешние воды по рассказам поморов и собственным картам, — пригласил Дмитрия в свою каюту.

На столе, придавленная компасом и куском янтаря, лежала карта, испещрённая пометками на голландском и японском вперемешку.

— Смотрите сюда, Дзимитори-сан, — начал капитан, водя огрубевшим пальцем по линии побережья. — От этого стойбища мы пойдём вдоль восточного берега Эдзо, здесь пролив узкий и коварный, течения меняются четыре раза на дню — придётся идти осторожно, возможно, встанем на день-два, если ветер повернёт не в нашу пользу. Дальше — вот здесь, — палец скользнул севернее, — есть ещё одно поселение айнов, побольше вашего нового друга, они торгуют с курильцами. Туда мы зайдём за пресной водой и, если получится, за проводником дальше на север.