Вечер того дня, проведённый в просторной, ярко освещённой множеством свечей воеводской горнице, показался Дмитрию едва ли не самым пышным приёмом за всё время его путешествия по этой земле: столы ломились от блюд, каких не видел он даже в Холмогорах, — тут были и осетрина заливная, и снова лебеди жареные, украшенные по обычаю собственным опереньем, и традиционные всевозможные пироги, и заморские, диковинные для этих широт фрукты в патоке, привезённые, по объяснению самого Головина, ещё до Смуты голландскими купцами и хранившиеся с тех пор в ледниках как редкость особого случая, — а сам воевода, разливая гостю хмельной мёд, не уставал расспрашивать его то о самом посольстве, то о нравах и обычаях далёкой Японии, то, наконец, о самом сражении под Вагой, слушая ответы с тем цепким, запоминающим всякую деталь вниманием человека, для которого подобные сведения могли впоследствии оказаться не бесполезными в делах государственной службы.

Уже глубокой ночью, когда большая часть гостей разошлась, а сам Дмитрий, утомлённый долгим переходом и не менее долгим застольем, готовился наконец отойти ко сну в отведённых ему покоях, Головин, задержав его на минуту у дверей горницы, произнёс тем низким тоном, каким говорят обыкновенно о вещах, не предназначенных для лишних ушей:

— Ты уж прости, боярин, что докучаю на ночь глядя, да токмо знай: путь твой отсюда до Москвы, хоть и короче всего пройденного, но лежит уже ближе к тем местам, где ещё не так давно бесчинствовали и литва, и казаки Заруцкого, и всякий иной лихой люд, — а по весне, сказывают, паны Лисовского вновь зашевелились у наших рубежей. Я дам тебе провожатых, каких смогу, да грамоты во все города по пути, но и ты сам, я вижу, человек уже бывалый — так что упреждаю не из недоверия к твоей осторожности, а токмо из желания, чтоб путь твой, начатый столь достойно, столь же достойно и завершился — в самой Москве, пред очами государя, а не в каком-нибудь безвестном сугробе на большой дороге.

Дмитрий, поблагодарив воеводу за прямоту и за заботу, ответил, что готов принять любую осторожность, какую подскажет ему многоопытный хозяин, — и, оставшись наконец один в отведённой ему тёплой, натопленной горнице, долго лежал без сна, глядя на пляшущие по бревенчатому потолку отсветы затухающей свечи и думая о том, что путь его, завершившийся сегодня в этом богатом, повидавшем и славу, и разорение волжском городе, стал ещё одной ступенью на той долгой, петляющей дороге, что вела его через чужие страны и две вовсе разные жизни, — а теперь туда, где ждала его последняя и, быть может, самая важная встреча: с царским троном древней Москвы, вживую увидеть того, кто после войдёт в аналы истории, о том кого в 20–21 веке школьники будут изучать по учебникам истории.

«Всякая дорога рано или поздно приводит путника туда, куда он давно должен был прийти, — вопрос лишь в том, узнает ли он это место, когда наконец его увидит».

Утро выдалось морозным и ясным. Небо над Ярославлем стояло высокое, бледно-голубое, будто выцветшее от холода, а дым из печных труб поднимался прямыми ленивыми столбами. Дмитрий проснулся ещё затемно от голосов во дворе — там уже кипела обычная предотъездная суета: скрипели полозья вытаскиваемых из-под навеса саней, фыркали застоявшиеся за ночь лошади, переругивались вполголоса дворовые люди, увязывая тюки и укладывая в короба провизию.

Головин поднялся ещё раньше самого Дмитрия и с рассветом уже распоряжался во дворе лично, кутаясь в лёгкую шубу поверх домашнего платья и покрикивая на нерасторопных холопов с той беззлобной властностью, с какой хозяин большого дома командует в день важного отъезда. Увидев Дмитрия, вышедшего на крыльцо в сопровождении Хатты и ещё двух самураев, воевода прервал распоряжения и подошёл сам.

— Выспался, боярин? — спросил он, разглядывая гостя с тем же цепким вниманием, что и накануне вечером. — Путь тебе предстоит хоть и не самый долгий из всего пройденного, да не самый лёгкий: до Москвы вёрст двести с небольшим, а зима нынче такая, что иную версту за две считать впору.

Он повёл Дмитрия к возам, уже наполовину нагруженным, и показал, что именно велено уложить в дорогу: три воза с зерном и мукой — на случай, если постоялые дворы окажутся скудны; бочонок солёной рыбы и другой — квашеной капусты; связки вяленого мяса; несколько кругов воска и сальных свечей; ещё одну тёплую медвежью полость для саней самого Дмитрия и волчьи да заячьи шкуры для остальных седоков; наконец — окованный железом ларец, куда под личным присмотром Головина уложили дары сёгуна, переложенные соломой и рогожей, чтобы не разбились в дороге лаковые шкатулки и не помялись свитки шёлка.

— А охрану дам, как обещал, — продолжал воевода. — Полсотни конных, все люди бывалые — иные ещё под Троицей от литвы отбивались, так что не сироты, а воины настоящие. Поведёт их сотником Прохор Веригин, человек надёжный, дорогу эту знает как свои пять пальцев. Стрельцов твоих прежних, что от Ваги уцелели, тоже к нему определил — пусть с новыми людьми поближе сойдутся, оно в дороге сподручнее. А гонца своего, как и обещал, ещё третьего дня отправил налегке, на подставных лошадях, — он у меня, поди, уже вёрст сто отмахал, так что в Москве о вас, надо думать, уже наслышаны.

Дмитрий слушал эти обстоятельные распоряжения и невольно ловил себя на мысли, что вся эта хозяйственная деловитость — возы с провизией, счёт вёрст, наказы сотникам — говорит о приближающейся Москве куда красноречивее любых торжественных речей. Эта страна умела принять гостя с пышностью, но умела и снарядить его в путь с той трезвой хозяйской рачительностью, за которой угадывалась многовековая привычка к дальним дорогам и суровым зимам.

Прохор Веригин, невысокий, кряжистый мужчина лет сорока, с обветренным лицом и левой рукой, чуть согнутой в локте — давняя рана, видно, навсегда придала ей эту форму, — подошёл представиться сам, поклонившись с той сдержанной почтительностью, что положена служилому человеку перед вельможей, чьё истинное звание он сам для себя ещё не вполне уяснил.

— Не сумлевайся, боярин, — сказал он без предисловий, оглядывая сани и людей уже опытным хозяйским взглядом. — До Москвы доведу в целости, коли Бог даст. Дорога знакомая — через Ростов Великий, через Переславль, а после и до самой Троицы рукой подать. Там заночуем в последний раз, а от Троицы до Москвы вёрст семьдесят, за один длинный день осилим, коли лошади не подведут.

— Сколько всего дней в пути? — спросил Дмитрий, прикидывая в уме, как когда-то прикидывал сроки корабельных переходов.

— Дён пять, боярин, может, шесть, коли метель заставит где отсидеться. В Ростове одну ночь простоим, в Переславле другую, в Троице третью — а там уж, считай, и дома.

Прежде чем тронуться в путь, Дмитрий ещё раз заглянул в возок с дарами — не столько по необходимости, сколько из того же внутреннего беспокойства, что не отпускало его. Хатта, приподняв край рогожи, придирчиво осмотрел уложенные внутри свёртки — два меча в лаковых ножнах, отдельно упакованный панцирь, тюки шёлка, — и удовлетворённо кивнул.

— Крепко уложено, Дзимитори-доно. Доедет в целости, если дорогу снова не перекроют разбойники.

— Будем надеяться, что второй раз нам такая удача не выпадет, — ответил Дмитрий, вспоминая пострадавшие от битвы сани и перевязанные головы стрельцов под Вагой.

Выехали, когда солнце едва поднялось над кровлями ярославских церквей, окрасив снег на них в бледно-розовый цвет — тот самый, что Дмитрий помнил ещё по холмогорским утрам. Головин проводил обоз до самых городских ворот верхом и на прощание крепко, по-мужски, обнял Дмитрия — жест, показавшийся тому неожиданно тёплым после стольких церемонных поклонов, — а потом отступил и сказал негромко, чтобы слышал только гость:

— Даст Бог, свидимся ещё, боярин, — при дворе ли, здесь ли. Сдаётся мне, судьба твоя ещё не раз сведёт нас на одной дороге. А покуда — с Богом.