— О матери своей думаю, — отвечал Такэда с неожиданной для его лет серьёзностью, — да о том, чтобы рассказать ей всё, что довелось повидать за эти два года. Не поверит ведь, пока не покажу ей самолично те диковины, что мы везём.

Дмитрий, слушавший этот разговор, стоя чуть поодаль у грот-мачты, ощутил в который раз ту же самую благодарность судьбе, что не отпускала его на протяжении всего этого долгого странствия, — благодарность за людей, что делили с ним тяготы пути без единой жалобы, и за саму эту близость дома, что становилась теперь с каждым днём всё ощутимее, всё осязаемее, точно сам воздух вокруг постепенно менял свой запах с солёного, безликого запаха открытого моря на тот особый, ни с чем не сравнимый аромат близкого берега, что чувствует всякий моряк задолго до того, как глаз различит наконец желанную землю.

'Тысячи ли морской воды остаются за кормой, когда сердце находит берег.

Главная цель любого плавания — узнать ценность родного дома.'

От Кумано до Осакского залива караван шёл вдоль изрезанного, усеянного мелкими рыбачьими селениями побережья ещё четыре дня — путь, показавшийся Дмитрию после долгих месяцев открытого океана удивительно коротким и лёгким, точно сама земля, узнавая наконец своего давнего обитателя, спешила навстречу ему, сокращая последние вёрсты этой долгой дороги. Здесь, в водах, уже хоженых японскими рыбачьими да торговыми судёнышками, оба корабля более не нуждались в столь тщательной, выверенной по звёздам навигации, что потребна была им в открытом океане, — и потому Манн с Ротгирсом, посовещавшись, решили миновать без остановки и Осаку, где ещё свежи были следы недавно отгремевшей осады, и даже саму Урагу, откуда посольство отправилось год с лишним назад в свой первый, полный неизвестности путь, — минуть их не по недостатку уважения к этим местам, а по той же простой причине, что заставляла их спешить на всём протяжении обратного пути: чем раньше достигнет посольство Эдо, тем раньше сможет доложить сёгуну японскому об успешном завершении столь долгого и опасного предприятия.

Именно в водах близ полуострова Идзу, откуда до залива Эдо оставалось уже не более двух дней ровного хода при попутном ветре, Дмитрий, стоя на палубе «Святого Михаила» и вглядываясь в знакомые очертания далёкого берега, принял решение, какое давно уже вынашивал в глубине души, дожидаясь лишь подходящего часа: он призвал к себе одного из младших воинов местной охраны, что была придана посольству в самом порту Кумано для сопровождения по прибрежным водам, — расторопного, крепкого юношу по имени Куробэ, знавшего окрестности залива Эдо не хуже собственного дома, — и велел ему, едва суда бросят якорь у ближайшего берега, скакать во весь опор к столице, дабы предупредить о скором прибытии посольства.

— Скачи так, будто от этого зависит твоя собственная жизнь, — напутствовал его Дмитрий, вручая юноше запечатанное послание для Сигэнорри да небольшой кошель серебра на смену лошадей по пути. — Известие это должно достигнуть Эдо прежде нас самих, чтобы никто не был застигнут врасплох нашим прибытием.

Куробэ, приняв поручение с той истовой готовностью, что свойственна молодым воинам, впервые удостоенным столь важного и ответственного дела, поклонился в пояс и, едва лишь шлюпка коснулась берега в небольшой рыбачьей гавани близ мыса Идзу, вскочил на первую же нанятую для него лошадь и умчался в облаке пыли по прибрежной дороге, ведущей на север, к столице сёгуната, — умчался с той стремительностью, что заставила даже видавшего виды Хатту одобрительно покачать головой, глядя вслед быстро удаляющемуся всаднику.

Последние два дня пути показались Дмитрию самыми долгими за всё девятимесячное плавание, — не потому, что море или ветер чинили теперь какие-либо препятствия, а потому, что само ожидание близкой уже встречи с домом, с женой, с детьми, растянулось для него в эти часы в нечто, куда более томительное, чем все прежние месяцы разлуки, вместе взятые. Он почти не спал в эти последние ночи, то и дело выходя на палубу, чтобы вглядеться в темноту, где, как ему казалось, уже различимы были смутные очертания знакомого берега, то принимался за какое-нибудь дело — проверял в который раз списки даров, предназначенных для сёгуна и его придворных, беседовал с Тимофеем Юрьевичем о том, как должно будет строиться завтрашняя церемония приёма, — лишь бы отвлечь себя от того томительного, почти невыносимого нетерпения, что нарастало в груди с каждым часом, приближавшим его к дому.

Залив Эдо открылся перед посольством ранним утром — тем особым, промытым утренним светом, что заливает порою восточные берега после долгой безветренной ночи, окрашивая и воду, и далёкие холмы в тот нежный, почти прозрачный оттенок, какой не встретишь ни в одном из виденных Дмитрием за минувший год европейских или африканских берегов. И там, у самой пристани, куда оба судна медленно, с той торжественной неспешностью, что подобает столь важному прибытию, Дмитрий увидел зрелище, какого не мог представить себе даже в самых смелых своих мечтаниях за долгие месяцы разлуки: казалось, всё население Эдо высыпало на берег встречать возвращающиеся корабли.

Пристань и прилегающие к ней улицы были заполнены людьми настолько плотно, что издали вся эта толпа казалась единым, колыхающимся морем разноцветных одежд — от строгих, тёмных кимоно чиновников сёгуната до праздничных, ярких нарядов простых горожан, высыпавших на берег по случаю столь небывалого события. Над толпой, ближе к самому краю пристани, там, где было устроено особое, чуть возвышенное над прочими место, Дмитрий различил уже знакомые фигуры: самого сёгуна Токугаву Хидэтаду в парадном облачении, окружённого свитой ближайших советников; чуть поодаль, во главе собственной небольшой свиты, — даймё Сакакибара Сигэнорри, чьё суровое, обветренное лицо, даже на таком расстоянии, невозможно было спутать ни с одним другим; рядом с ним — высокую, чуть сутулую фигуру отца Феррейры в его неизменной чёрной сутане, резко выделявшейся среди пёстрого многоцветья японских одежд.

И там же, чуть в стороне от самого почётного места, там, куда полагалось стоять семьям вассалов сёгунского дома, — Дмитрий увидел её. О-Тиё, облачённая в лучшее своё кимоно, стояла неподвижно, прижимая к себе за плечи Юки, а рядом с нею, чуть впереди, держался за руку матери маленький мальчик, которого Дмитрий не сразу, с замиранием сердца, узнал в подросшем, крепко стоящем на своих ногах Ичиро, — тот самый младенец, каким он оставлял его почти два года назад, теперь уже самостоятельно, хотя и не выпуская материнской руки, разглядывал приближающиеся корабли широко раскрытыми, полными детского любопытства глазами. Чуть в стороне, с тем достоинством, что подобало уже почти взрослому наследнику самурайского дома, стоял Кэнскэ, заметно вытянувшийся за минувшие месяцы, — и хотя Дмитрий не мог разглядеть с такого расстояния выражения их лиц, сама их поза, сама их неподвижность, с какою вглядывались они в приближающиеся суда, говорила ему яснее всяких слов о том, как долго и как трепетно дожидались они этой минуты.

Сердце его, казалось, готово было выскочить из груди при виде этой картины, — и лишь долгая, выработанная привычка держать лицо невозмутимым, что бы ни творилось в душе, позволила ему остаться внешне спокойным, пока корабль, подойдя наконец к самому причалу, не остановился, а сходни не были спущены на берег под грохот приветственных барабанов да пение труб, что грянули с новой силой, едва первые из прибывших ступили на твёрдую землю.

Церемония встречи, как и подобало столь важному событию, началась не с объятий и не с простых человеческих радостей, а с того строгого, выверенного веками протокола, что управлял всяким значительным делом что при дворе московском, что при дворе эдоском, — и Дмитрий, ступив на берег во главе русского посольства, вынужден был на время отложить всякую мысль о собственной семье, обратившись всецело к обязанностям толмача и посредника меж двумя великими державами, чьи представители впервые за всю историю обеих стран встречались теперь лицом к лицу на этом самом причале.