— Государь наш, сёгун Токугава Хидэтада, — возгласил один из придворных церемониймейстеров, выступив вперёд с тем торжественным достоинством, что подобало столь знаменательному моменту, — приветствует посольство великого государя московского на земле Ямато и желает узнать, кто из прибывших удостоен чести говорить от имени своего повелителя.
Дмитрий, выступив на полшага вперёд рядом с боярином Тимофеем Юрьевичем, перевёл эти слова на русский с той же отточенной за годы придворной службы точностью, а после, обратившись уже к сёгуну и его свите, произнёс ответное приветствие, составленное ещё в Москве самим Посольским приказом, но дополненное теперь его собственными, идущими от сердца словами:
— Великий государь, сёгун Токугава Хидэтада! Боярин Тимофей Юрьевич, посланник царя и великого князя всея Руси Михаила Фёдоровича, кланяется тебе от имени своего государя и всего народа московского, и рад засвидетельствовать, что путь, начатый два года назад твоим верным хатамото Дзимитори, увенчался успехом, на какой не смели и надеяться самые смелые из радетелей этого дела. Грамоту государя московского царства, тебе адресованную, дозволь поднести немедля, вкупе с дарами, какие государь счёл достойными твоего величия.
По его знаку двое стрельцов выступили вперёд, неся на вытянутых руках обёрнутый в тонкий шёлк свиток с грамотой царя московского, скреплённой тяжёлой печатью, — и свиток этот был принят одним из ближайших советников сёгуна с той же почтительной осторожностью, с какой полтора года назад в Грановитой палате был принят думным дьяком аналогичный свиток от лица самого Токугавы Хидэтады.
Последовавшая затем церемония, растянувшаяся на добрых два часа под палящим уже, несмотря на утренний час, солнцем, включала в себя всё то, что полагалось подобному торжественному приёму: вручение бесчисленных подношений — мехов да серебряной посуды для самого сёгуна, отрезов дорогого русского сукна да мудрёных механических часов для его ближайших вельмож, книг да чертежей для придворных учёных мужей, — и долгие, обстоятельные расспросы самого сёгуна о том, как прошло плавание, какие земли и народы довелось повидать посланникам, каким путём добрались они до столь далёкой северной страны и что за диковины видели они в её просторах.
Дмитрий, вынужденный переводить и вопросы сёгуна, обращённые к русским гостям, и ответы Тимофея Юрьевича, обращённые к сёгуну, а после и рассказывать самому о собственных впечатлениях от долгого странствия — ибо сёгун, наслышанный уже от Куробэ о скором возвращении своего хатамото, желал услышать эту историю в подробностях именно из его уст, — с охотою исполнял эту обязанность, чувствуя ту особую, глубокую гордость, что приходит к человеку, успешно завершившему дело всей своей жизни. Но при всём том усердии, с каким он отвечал на все вопросы да живописал все виденные им чудеса — и парусные каракки Короны Португальской, и величественные соборы Амстердама, и заснеженные просторы русского севера, и торжественный приём в Грановитой палате самого московского государя, — он то и дело, помимо собственной воли, бросал короткие, украдкой брошенные взгляды в ту сторону, где стояла его семья, встречаясь порою глазами с О-Тиё, чей взгляд, полный сдерживаемых с трудом слёз, говорил ему яснее всяких слов о том, сколь долго и сколь мучительно ждала она этой минуты.
Сёгун, чей острый, приметливый взгляд не укрылся, по всей видимости, от этой безмолвной переклички взглядов меж своим хатамото и стоявшей поодаль женщиной с детьми, слушал очередной из рассказов Дмитрия — на этот раз о том самом шторме у мыса Доброй Надежды, что едва не стоил каравану обоих судов, — с тем внимательным, но чуть отстранённым видом человека, чьи мысли уже начинают склоняться к иным, более неотложным заботам, а после, когда Дмитрий сделал короткую паузу, переводя дух, произнёс неожиданно, обращаясь уже не столько к нему, сколько ко всем присутствующим разом:
— Довольно, я думаю, для одного утра. Высокие гости наши устали с дороги, а дело, что предстоит нам обсудить, — торговые договоры, дальнейшие сношения меж нашими землями, распределение привезённых даров, — терпит до завтрашнего дня без всякого ущерба для чести обеих держав. Пусть послы московские да их хатамото отдохнут после столь долгого и трудного пути, а завтра поутру мы продолжим наши беседы уже со свежими силами.
Слова эти, произнесённые с той спокойной, чуть заметно снисходительной мудростью, что отличала обыкновенно решения этого молодого, но уже успевшего показать себя рассудительным правителя, вызвали среди собравшихся сдержанный, но явственный вздох облегчения — облегчения, что относилось, впрочем, далеко не только к усталым с дороги гостям, но и, как отлично понимал Дмитрий, к нему самому, чьё нетерпеливое желание обнять наконец собственную семью, сколь бы искусно ни скрывал он его под маской придворной невозмутимости, было, судя по всему, столь же явным для проницательного сёгуна, сколь очевидным было оно и для него самого.
— Благодарю тебя, повелитель, за твою милость и за твою мудрость, — произнёс Дмитрий, склонившись в почтительном поклоне куда более глубоком, чем того требовал простой протокол, и в голосе его прозвучала при этом та неподдельная, идущая от самого сердца признательность.
Токугава Хидэтада, приняв этот поклон с лёгкой, едва заметной улыбкой, что скользнула по его обыкновенно сдержанному лицу, кивнул в знак того, что церемония на сегодня окончена, и, поднявшись со своего места, направился в сопровождении свиты к поджидавшим его паланкинам, а следом за ним потянулись и прочие вельможи, постепенно расходясь с пристани, где ещё долго толпился простой люд, не желавший упускать возможности разглядеть поближе диковинных гостей да разложенные для всеобщего обозрения дары.
Послов московских, вместе со всей их немалой свитой, отвели, как то и было обещано, в лучшие покои замка — те самые просторные, устланные свежими татами палаты, что предназначались обыкновенно для наиболее почётных гостей сёгунского двора, — и Дмитрий, распорядившись напоследок о размещении дружины да о сохранности привезённых даров, счёл наконец свой долг перед посольством исполненным настолько, чтобы дозволить себе то единственное, чего жаждала в эту минуту вся его душа.
Он нашёл О-Тиё и детей там же, у пристани, где они терпеливо дожидались окончания всей долгой процедуры расселения гостей, — и едва он показался из-за угла одного из портовых строений, как О-Тиё, позабыв о всякой положенной по её новому званию сдержанности, точно так же, как то было и два года назад, в заснеженном дворике эдоского дома, бросилась к нему навстречу, и Дмитрий, поймав её в объятия, ощутил, как всё то напряжение, вся та тяжесть долгого пути, что копилась в нём девять месяцев кряду, разом отпускает его, точно тугая тетива, наконец спущенная после долгого, изнурительного натяжения.
— Дзимитори-доно, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо и не в силах более сдерживать те самые слёзы, что копились в её глазах на протяжении всей утренней церемонии, — я боялась… я так боялась, что не увижу тебя более.
— Я обещал вернуться, — отвечал он тихо, гладя её по волосам той же ласковой, невольно дрожащей рукой, — и вот я здесь. Прости, что заставил тебя ждать так долго.
Не размыкая объятий, он опустился на одно колено, раскрывая руки навстречу подошедшим детям, — и первой в эти объятия бросилась Юки, за минувшие два года превратившаяся из робкой, большеглазой девочки в статную, не по годам серьёзную девушку лет одиннадцати, чьи прежние страхи перед странным белокожим человеком давно уже уступили место той же безусловной, дочерней привязанности, что связывала её с родным отцом. Следом, уже с большим достоинством, приличествующим будущему наследнику самурайского дома, приблизился и Кэнскэ, заметно вытянувшийся, раздавшийся в плечах за время долгой разлуки, — и хотя он, сдержал первый порыв броситься к отчиму со всей прежней детской непосредственностью, объятие его, когда он всё же позволил себе его принять, было не менее крепким и не менее искренним, чем у младшей сестры.
