— Может, ещё встретимся!

И с этими словами он растворился в толпе местных жителей и паломников, шагнув на узкую тропу, ведущую прочь от берега, в глубину гор, — и уже спустя несколько минут Дмитрий, как ни силился, не мог более различить среди снующих туда-сюда людей ни низко надвинутого треуха, ни той приметной, чуть сутулой походки, что отличала мнимого купца Чебыкина от всех прочих обитателей этого мира.

Оставшиеся в порту Кумано двое суток — время, потребовавшееся для пополнения последних припасов свежей воды да провизии перед завершающим отрезком пути к Осакскому заливу и далее к Ураге, — прошли для всего посольства в непрестанном, жадном осмотре местных диковин: Тимофей Юрьевич да несколько наиболее любопытных из стрельцов испросили у Дмитрия дозволения подняться к ближайшему из горных святилищ, куда и были сопровождены нанятым за скромную плату проводником, вернувшись оттуда в глубоком, почти благоговейном молчании, какое всегда охватывает человека, впервые узревшего нечто, превосходящее всякое привычное ему представление о святости да древности; Шорин же, верный своей купеческой натуре, провёл всё это время в оживлённых, хотя и через жесты да немногие японские слова, переговорах с местными торговцами, выведывая, какие товары могли бы найти здесь наилучший сбыт да по какой цене.

Во второй вечер этой недолгой стоянки Тимофей Юрьевич, вернувшись с той самой прогулки к горным святилищам, застал Дмитрия на палубе в одиночестве и, остановившись рядом, произнёс с той задумчивой рассудительностью, что отличала его во всяком серьёзном разговоре:

— Дивные места, боярин. Стоял я давеча у тамошнего храма да думал: вот и я, грешный, сподобился узреть край света, о каком дома, в Москве, и не слыхивали вовсе. Государь, чай, не поверит, покуда своими глазами чертежи да дары не увидит.

— Поверит, Тимофей Юрьевич, — отвечал Дмитрий. — А не поверит — так пришлём ему ещё посольство, пусть сам едет да смотрит.

— Ну, это уж навряд ли, — усмехнулся боярин, — государю нашему не с руки за тридевять земель разъезжать, на то у него послы есть, вроде нас с тобою. А тебе, я чаю, не терпится уже домой добраться — вон как на воду глядишь, будто поторопить её хочешь.

— Есть такое, — признался Дмитрий с невольной улыбкой. — Два года, почитай, семьи не видел. Сын мой, что младенцем оставался, поди, уже и ходить выучился, и говорить начал, а я всё это пропустил.

— Ничего, боярин, — заметил Тимофей Юрьевич с той отеческой теплотой, что позволял себе не часто, — то, что пропустил, наверстаешь ещё, а то, что сделал, — сделал на славу. Не всякому такое по силам.

Дмитрий, поблагодарив боярина коротким кивком, вновь обратил взгляд на тёмную, отражающую последние отблески заката воду залива, — и в эту минуту, впервые за все девять месяцев плавания, ощутил с ясностью, какой не было в нём прежде, что дорога домой теперь и вправду измеряется не месяцами, а считаными уже днями.

Когда же на третье утро вездесущий Хатта, обошедший, как то было ему поручено, все окрестные харчевни да постоялые дворы в поисках «заблудившегося» купца, вернулся с неутешительной, хотя и не вовсе неожиданной для Дмитрия вестью, что нигде и никто не видел человека в приметном треухе с обожжённым лицом с самого позавчерашнего дня, — доклад свой он произнёс с той обстоятельностью, что подобала старшему в дружине, отчитывающемуся перед господином о неудаче порученного дела:

— Дзимитори-доно, обошёл я с Такэдой все харчевни да постоялые дворы, что есть в этом селении, расспросил и рыбаков, и торговцев, и даже двух монахов, что вели вчера группу паломников в горы. Никто не видел этого человека со вчерашнего утра. Один из проводников припомнил было, что нанимал его некий чужеземец, плохо говоривший по-нашему, да отвести взялся не к ближним, а к самым дальним святилищам, куда обычные паломники и не ходят вовсе, — но сам проводник тоже пропал вместе с нанимателем, так что спросить более не с кого.

— Стало быть, ушёл он далеко, — заметил Дмитрий, придав своему лицу должную меру озабоченности. — Что ж, он сам того пожелал — на всё его воля. Не стану более утруждать тебя понапрасну, Хатта, — ты сделал всё, что было в твоих силах.

— Как прикажете, Дзимитори-доно, — отвечал тот с коротким поклоном, — хотя, признаться, дело это кажется мне странным. Купец не из тех, кто по доброй воле бросается в неведомые горы без охраны да без запасов.

— Люди бывают разными, Хатта, — отвечал Дмитрий, выдерживая взгляд старшего воина с тем спокойствием, что выработал он за это время, — а этот, сдаётся мне, был из тех, кто всю жизнь искал чего-то, чего не находил на равнине. Пусть ищет и дальше, раз так ему угодно, — не нам его отговаривать.

Хатта, выслушав этот ответ, поклонился ещё раз и удалился, не задавая более вопросов, — но Дмитрий, глядя ему вслед, понимал, что от проницательного взгляда старшего воина едва ли укрылось нечто недосказанное в этом объяснении, — впрочем, Хатта был из тех людей, что умели хранить чужие недомолвки не хуже, чем собственные тайны, и потому Дмитрий не сомневался, что дело это далее обсуждаться не станет.

Придав своему лицу должную меру озабоченности, распорядился о нескольких дополнительных поисках по окрестным деревням да храмам — поисках, что, как и предполагал он с самого начала, не принесли ровным счётом никакого результата.

— Пропал, видно, купец, — доложил Аргамаков с той сдержанной досадой, что подобает воинскому человеку, докладывающему о неприятном, но не смертельно важном происшествии, — либо в горы забрёл да заблудился, либо стал жертвой зверя лесного, либо, того хуже, лихих людей — тут, сказывают, в горах разного люда бродит немало, особливо среди тех, кто монашеский обет принял, да истинной святости в сердце не имеет. Искать долее, думаю, без толку, а время не терпит — не ради одного купца, пусть и справного, всё посольство задерживать.

— Верно рассудил, — согласился Дмитрий с тою же напускной, тщательно выверенной досадой, что позволяла ему скрыть истинное облегчение, разлившееся в груди при мысли о том, что тягостное, полное взаимных тайн знакомство это разрешилось наконец без крови и без предательства — тем единственным путём, что казался ему, при всех обстоятельствах, наименее худшим из всех возможных. — Оставим здесь весть для тамошнего старосты, на случай, если он всё же объявится, да продолжим путь. Дело наше не терпит долгих задержек, а купец этот, коли жив остался, сам сумеет о себе позаботиться, — человек он, как я успел заметить, весьма самостоятельный.

И с этими словами, отданными тем спокойным, ничем не выдающим внутреннего смятения тоном, каким отдавал он и всякий иной приказ во время долгого плавания, Дмитрий велел готовиться к отплытию — прочь от священных гор Кумано, скрывших в своей туманной, овеянной легендами глубине человека, чью тайну он теперь нёс один во всём необъятном мире, к последнему, самому долгожданному отрезку пути, что вёл его, наконец, домой.

Последний отрезок пути — от Кумано вдоль побережья к Осакскому заливу и далее на восток, к родным берегам Ураги, — занял ещё около недели неспешного, но уже вполне уверенного хода вдоль хорошо знакомых японских вод, где ни штормы, ни чужие паруса более не грозили каравану никакой опасностью. Дружина, всё это время державшаяся с обычной своей сдержанностью, теперь всё чаще позволяла себе те негромкие, полные предвкушения разговоры, что выдают людей, для которых конец долгого пути сделался уже не отдалённой мечтой, а осязаемой, почти ощутимой на вкус близостью.

— Скоро уже, — заметил как-то вечером Морита, глядя на темнеющую полосу берега по правому борту с тем задумчивым видом, каким глядел бы человек на нечто, слишком долго остававшееся недостижимым, чтобы поверить в его близость сразу.

— А ты, Морита-сан, о чём мечтаешь более всего, когда домой вернёшься? — с обычным своим неутомимым любопытством осведомился Такэда.

— О горячей фурако, в какой можно будет полежать согревая замёрзшие кости, да о рисе, что не пахнет солью да плесенью, — не задумываясь, отвечал Морита под общий сдержанный смех остальных. — А ты, наверное, о куртизанках мечтаешь?