Пролив этот, узкий и людный, как ни одна другая вода, что доводилось видеть Дмитрию прежде, поразил его не своей опасностью — хотя опасностей здесь хватало: мелей, песчаных кос, внезапных штилей, из-за которых корабль мог часами стоять неподвижно под палящим солнцем, и, что куда хуже, малайских и яванских пиратских проа, быстрых и юрких, что порой выныривали из-за прибрежных островков в надежде на лёгкую поживу, — но помимо всего эта часть отличалась ещё и большим обилием встречных и попутных суден. Здесь, в этих тёплых, мутно-зелёных водах, встречались джонки с драконами на носах, тяжело гружённые пряностями и фарфором, арабские доу с их косыми парусами, португальские каракки под флагами с крестом ордена Христа, малайские рыбацкие лодки, скользившие меж больших судов с той же непринуждённостью, с какой воробьи снуют меж повозок на городской площади, — и посреди всего этого разноязыкого, разноцветного скопления людей и судов Дмитрий, стоя на палубе, впервые за долгое время подумал о том, сколь мал, в сущности, был тот мир, что он покидал, — Япония с её строгими законами и застывшими сословиями, — и сколь огромен, шумен и пёстр был мир, лежащий за его пределами.
У самой Малакки, некогда взятой португальцами силой, а ныне охраняемой ими же от посягательств голландцев и местных султанатов, корабли задержались ещё на несколько дней — набрать пресной воды, продать часть шёлка и лаковых изделий торговцам, что съезжались сюда со всех концов моря, и купить свежих фруктов, каких Дмитрий прежде не видел и названий которых не знал, но которые, по уверению корабельного лекаря, были незаменимы против недуга, начинавшего уже подтачивать силы некоторых матросов, слишком долго питавшихся солониной и сушёной рыбой.
А затем, миновав последние острова пролива, корабли вышли в открытый Индийский океан — и здесь, как и предупреждал Манн ещё в эвенском поселение, начался тот долгий, изматывающий и вместе с тем по-своему величественный переход, что должен был занять три, а то и четыре месяца из жизни каждого, кто был на борту.
Океан этот не был похож ни на одно из морей, что доводилось видеть Дмитрию прежде. Он не имел, казалось, ни начала, ни конца: неделями вокруг не было ничего, кроме воды — то свинцово-серой под низким небом, то ослепительно синей, почти фиолетовой в час заката, — и неба, огромного, куполом накрывающего мир, в котором по ночам загорались звёзды, каких Дмитрий никогда не видел ни в Японии, ни, тем более, в своём 21 веке, полузабытой стране, откуда его когда-то занесло сюда случайным течением судьбы после того ужасного падения самолёта. Южный Крест, о котором рассказывал ему Ротгирс ещё до отплытия из Ураги, показал себя во всей своей строгой, холодной красоте — четыре звезды, указывающие путь к полюсу, которого Дмитрий никогда не видел и, возможно, не увидит, — и он подолгу стоял на палубе по ночам, глядя на это созвездие, будто оно могло каким-то образом сократить расстояние между ним и домом.
Муссонный ветер, попутный и ровный, нёс корабли на юго-запад с той упрямой настойчивостью, что позволяла проходить по сотне и более вёрст в сутки, — но чем дальше на юг они продвигались, тем быстрее менялся сам характер моря. Жара, невыносимая у экватора, где паруса обвисали в мёртвом, влажном штиле, а палубные доски раскалялись так, что босой ногой на них было не ступить, постепенно сменилась более сносной прохладой южных широт, а затем, по мере приближения к оконечности Африки, — и настоящим холодом, от которого команда, отвыкшая за месяцы тропического плавания от тёплой одежды, снова принялась доставать из трюмов шерстяные одеяла, взятые ещё в Урага для северного похода и оказавшиеся неожиданно полезными здесь, в южных водах, вдалеке от всякого льда.
Штиль у экватора, тот самый, что моряки всех наций издавна прозвали «конскими широтами» за обычай выбрасывать за борт лошадей и скот, чтобы облегчить корабль и сберечь пресную воду, когда ветра не было неделями, стал для Дмитрия одним из самых тяжёлых испытаний всего плавания — не физически, но душевно. Корабль стоял недвижимо посреди безбрежной глади, паруса висели тряпками, жара плавила смолу в швах палубы, а команда, измученная бездельем и духотой, начинала браниться по пустякам и коситься друг на друга с той раздражительностью, что рождается не от злобы, а от одной лишь усталости ждать. Дмитрий, помня уроки, вынесенные им из долгих месяцев жизни при дворе Сакакибары, где сдержанность ценилась выше силы, сам взялся разнимать ссоры — то между японскими матросами и голландцами, повздорившими из-за места в тени под навесом, то между собственными воинами дружины, изнывавшими от безделья настолько, что принимались устраивать учебные поединки прямо на раскалённой палубе, рискуя тепловым ударом больше, чем ранами от клинков.
— В такие дни, Дзимитори-сан, — сказал ему как-то Ротгирс, когда они вдвоём стояли у безжизненно обвисшего паруса, глядя на гладкую, будто отполированную поверхность океана, — корабль держится не ветром и не парусами, а одной лишь дисциплиной да верой людей в то, что ветер вернётся. Потеряй одно из двух — и никакая буря не потопит корабль вернее, чем собственная команда, потерявшая терпение.
Ветер, впрочем, возвращался — иногда через день, иногда через неделю, и тогда паруса снова наполнялись, и корабль, будто очнувшись от долгого сна, вновь резал носом воду, и вместе с движением возвращалось и то самое чувство, ради которого, как понимал теперь Дмитрий, люди и уходили в море: не ради самого плавания, но ради того облегчения, что накатывает всякий раз, когда цель, пусть и далёкая, снова становится ближе хотя бы на одну версту.
Не обошлось, разумеется, и без бурь — тех самых, что дали Мысу его прежнее, зловещее имя задолго до того, как он оказался в виду его берегов. Однажды, спустя без малого два месяца после выхода из Малаккского пролива, корабли приблизились к «ревущим сороковым». Так моряки прозвали суровые южные широты между сороковым и пятидесятым градусами, где западные ветры, не встречая на своем пути суши, разгонялись до ураганной силы, а их вой в снастях сливался с грохотом гигантских, будто налитых свинцом волн. Без единого клочка суши на пути, — небо на западе почернело внезапно, в считаные часы, и старый боцман-голландец, понюхав воздух и поглядев на бегущие низко облака, коротко бросил одно лишь слово: «Шторм».
То, что последовало за этим словом, Дмитрий запомнил на всю оставшуюся жизнь — не потому, что это была самая страшная опасность из всех, что ему довелось пережить, а потому, что в этой опасности не было врага, которого можно было бы поразить мечом или перехитрить умом, — был лишь сам океан, вздымавшийся волнами высотой с двухэтажный дом, и ветер, ревевший в снастях так, что заглушал крики людей, и корабль, казавшийся вдруг игрушечно-маленьким и хрупким посреди этой стихии. Паруса убрали заблаговременно, оставив лишь малый штормовой парус на бизани, чтобы удерживать корабль носом к волне, — и всю ночь, а затем и весь следующий день Дмитрий, промокший до нитки, вместе с остальными держался за штормовой леер, натянутый вдоль палубы, помогая откачивать воду, что раз за разом перехлёстывала через борт, и слушая, как трещит и стонет корпус «Святого Михаила», построенный, как уверяли его когда-то в Урага, с расчётом именно на такие испытания.
Второй корабль, «Северная Звезда», на время бури пропал из виду вовсе, растворившись в пелене дождя и водяной пыли, и те несколько часов, что прошли в неведении о её судьбе, дались Дмитрию тяжелее самой бури: он думал о своих людях на борту, о том, что если корабль погибнет, погибнут и подарки, и грамоты, но куда важнее любых грамот — были его люди, которых он привёз с собой из Японии и за которых чувствовал ответственность, как за собственных детей. Когда же на рассвете третьего дня, после того как ветер начал наконец стихать, а волны — понемногу укладываться, на горизонте вновь показались паруса «Северной Звезды», целый и невредимой, хотя и потрёпанный, Дмитрий почувствовал, как из груди его вырывается не то смех, не то рыдание, — облегчение, слишком большое, чтобы выразить его словами, было легче выразить слезами, которые он, впрочем, поспешил скрыть, отвернувшись к морю.
