Покуда таможенные служители заканчивали опись да прикидывали причитающуюся казне долю — десятину, как объяснил Хомутов, взимаемую по давнему обычаю со всякого заморского товара, — на самих кораблях начались уже иные, не менее хлопотливые приготовления: предстояло снарядить оба судна в обратный путь, что означало погрузку провизии на многие месяцы плавания вперёд. Матросы под началом Манна и Ротгирса перекатывали по пристани десятки бочек с солониной да квашеной капустой, свозили с амбаров мешки ржаной муки и гороха, укладывали в трюм связки сушёной, и вяленой рыбы, короба с сухарями, бочонки с прогорклым от долгого хранения, но зато не портящимся впрок топлёным маслом; отдельно, с особой тщательностью, грузили бочки с пресной водой — запас, коего, по расчётам Ротгирса, должно было хватить на добрых два месяца плавания при разумной экономии, — да ещё бочонки с квасом, что почитался среди русских матросов лучшим средством от цинги в долгом пути. Кузнец, приданный обоим кораблям на время стоянки в Архангельске, чинил повреждённый ещё в прошлом плавании такелаж, а плотники, перебравшись через борт на подвесных беседках, конопатили и смолили те места обшивки, что успели за долгую зимнюю стоянку рассохнуться от мороза.

Такэда, увязавшись однажды за одним из таких плотников из чистого любопытства, вернулся к вечеру с руками, перепачканными смолой чуть ли не по локоть, но с видом человека, узнавшего нечто новое и оттого чрезвычайно довольного собой.

— Дзимитори-доно, — сообщил он с той же непритворной серьёзностью, с какой докладывал бы о результатах воинского упражнения, — здешние плотники смолят днище не хуже наших корабельщиков в Ямато, хотя способ у них другой — они варят смолу с дёгтем в больших чанах, а после наносят кистями из свиной щетины. Это непривычно для нас.

Именно в разгар этих приготовлений, на четвёртый день после начала осмотра товара, Дмитрия вызвали на военный совет к Ознобишину — совет, на котором присутствовали также Хомутов, Манн и Ротгирс, а поводом для созыва послужило дело, тревожившее Дмитрия ещё с самого возвращения в Архангельск, но до сих пор не находившее удобного случая для обсуждения.

— Государь-боярин, — начал Хомутов, когда все расселись за столом в его собственной горнице при гостином дворе, — дело у нас не одно, а сразу два, и оба, сдаётся мне, друг с другом связаны крепче, нежели хотелось бы. Первое — шведы. Всякому ведомо, что покуда мир меж Стокгольмом и Москвою не заключён окончательно, каперы да военные суда шведской короны продолжают шалить у Кольского берега, досматривая да задерживая всякого, кто идёт к русским портам или от них. В прошлый ваш проход, слыхал я, дело обошлось без беды, но тогда груз ваш был лёгок да неприметен — а теперь в трюмах у вас товара на многие тысячи рублей, и весть о таком богатстве, коли долетит до шведских ушей прежде срока, может обернуться для вас не простым досмотром, а самой настоящей охотою.

— А второе дело, стало быть, о нас с Ротгирсом? — спросил Манн с той прямотой, что была ему свойственна, не дожидаясь, покуда Хомутов подберёт для этого более деликатные слова.

— И об вас тоже, капитан, не обессудь на прямоте, — кивнул таможенный голова. — Компании ваши, английская да голландская, торгуют на этом берегу привилегией, что не за один десяток лет нажита да не одной царской грамотой закреплена. Прознают в Лондоне да в Амстердаме, что московский государь завёл прямую торговлю с землёю, о которой прежде и не слыхивали, да ещё и товаром таким, что всякий шёлк персидский разом обесценит, — не возрадуются, а напротив, всякую свою власть да связи употребят, чтобы дело это либо к рукам прибрать, либо вовсе расстроить. А ваши капитаны, коли им прикажут из главной конторы, могут оказаться меж двух огней — меж службою нашему делу да службою хозяевам своим за морем.

Ротгирс, до сих пор молчавший, побарабанил пальцами по столу с тем задумчивым видом, что был ему свойственен в минуты, требующие взвешенного решения.

— Хомутов прав в одном, — произнёс он наконец на своём ровном, чуть шероховатом от долгих лет вдали от родины голландском, который Гаврила, освоившийся уже сносно в языке, переводил всем почти без запинки, — компания моя не обрадуется вести о новом сопернике. Но я хожу этими водами не первый год, и репутация моя стоит для меня дороже единичной выгоды директоров. Я дал слово провести это посольство и обратно, и слово своё сдержу — но при одном условии…

— Каком же? — спросил Ознобишин, до сих пор наблюдавший за разговором с тем же терпеливым, оценивающим молчанием, каким наблюдал за всяким важным делом, покуда не приходило время сказать собственное веское слово.

— Дайте мне и капитану Манну то, чем мы сможем оправдать перед своими компаниями собственное участие в этом деле, — отвечал Ротгирс. — Обещание, что часть будущих привозов из этой Японии пойдёт через наши руки, на наших же кораблях, с обычной для нас долей барыша. Тогда мы не соперники вам, а соучастники — а соучастнику нет резона резать сук, на котором сам сидит, да и вести о богатом грузе, случайно долетевшие до шведских ушей, никак не пойдут ему на пользу.

Дмитрий, невольно подивился той трезвой купеческой логике, что скрывалась за внешней прямотой голландского капитана, — логике, куда более надёжной, нежели любые клятвы в вечной дружбе.

— Дело говоришь, Ротгирс, — заметил Ознобишин после недолгого раздумья, — государь наш не из тех, кто милостью своей чужую выгоду вовсе обходит, коли выгода эта служит делу общему. Обещаю тебе и капитану Манну, что доложу государю о вашей просьбе с должным одобрением, а покуда дам обоим по грамоте за своею печатью, что удостоверит: посольство сие ведено с ведома и одобрения английской и голландской компаний, — грамота эта, мыслю, послужит вам защитой не хуже пушек, коли начнутся расспросы в собственных ваших конторах.

— А со шведами что делать станем? — спросил Дмитрий, возвращаясь к первой, более насущной опасности.

— С шведами, — отвечал Ротгирс, — поступим, как и в прошлый раз, да ещё осторожнее: пойдём тем же западным путём, вдоль норвежского берега, минуя Датские проливы, а у Кольского берега, где риск всего выше, разделим ценный груз меж обоими кораблями поровну, чтобы, не приведи Господь, потеря одного судна не обернулась потерею всего дела разом. Флаги подымем те же — английский да голландский, — поверх трюмов с товаром прикажу уложить сверху бочки с солониной да мешки с зерном, чтобы досмотрщик, если до того дойдёт, не смог бы догадаться чем на самом деле гружены наши корабли.

— А если углядит всё же? — не унимался Дмитрий, помня недавнюю тревогу у Лофотенских островов.

— Тогда, — Ротгирс позволил себе тень усмешки, — придётся вспомнить, что грамота ваша посольская подписана самим царём московским, а обижать посла державы, ищущей дружбы, не в интересах даже шведской короны, пока между Стокгольмом и Москвою нет открытой войны. Но лучше, боярин, до такого дела не доводить — оттого и осторожность наша.

На том и порешили, и последующие дни, покуда завершались последние приготовления к отплытию, прошли для Дмитрия в куда более спокойном, хотя и хлопотливом расположении духа, нежели прежде: опись товара была закончена, десятина в казну отсчитана, а прочий груз распределён меж московскими купцами по цене, что заставила даже видавшего виды Шорина покачать головой в почтительном изумлении перед собственной же щедрой прибылью.

Прощание с отбывающими в Москву купцами вышло тёплым и обстоятельным: Шорин, кланяясь Дмитрию у самых саней, гружённых уже не мехами, как то бывало прежде, а тюками невиданного шёлка да коробами лаковой посуды, заверял боярина, что слух о новом товаре облетит торговые ряды скорее, нежели весенний паводок сойдёт с полей, и что к следующему привозу он явится не один, а с целой ватагой охочих до дела гостей, готовых вложить в предприятие немалые деньги. Прочие купцы, державшиеся чуть в стороне от общего прощального многоголосья, отбывали тем же обозом в сопровождении небольшого отряда стрельцов.