— Ну, Дзимитори-сан, вот и настал час прощания, — произнёс Манн, протягивая руку на европейский манер, и Дмитрий, помедлив лишь долю мгновения, ответил тем же пожатием. — Не тревожьтесь о кораблях: за годы службы Московской компании мне доводилось зимовать в портах и похуже здешнего, а таможенный голова, сдаётся мне, человек хоть и простоватый, но не бесчестный.
— Дожидаться вашего возвращения будем сколько потребуется, — прибавил Ротгирс, — хоть до самой весны, если так сложится дело. Берегите себя в дороге, Дзимитори-сан, — земля эта, при всём моём к ней уважении, ещё не так спокойна, как хотелось бы нам всем.
С этими словами и с последним, коротким поклоном в сторону остающихся Дмитрий, сопровождаемый Хаттой, Сирокани и девятью воинами, они направились к дожидающимся уже их крытых с навесом саней, поданные ещё затемно расторопным подьячим Хомутова, — невысокие, широкие розвальни, устланные медвежьими шкурами, и запряжённые парой мохнатых, неказистых на вид, но выносливых местных лошадок.
Ещё перед отъездом он лично проверял, как слуги укладывают под сукно и войлок деревянные сундуки, стянутые кожаными ремнями. Груз был бесценным — первым в истории посольским даром от правителя Японии русскому царю.
Для государя в Москве Дмитрий отобрал то, что должно было поразить царскую сокровищницу и Оружейную палату своей небывалой роскошью:
Мечи катана и вакидзаси работы знаменитого мастера с рукоятями из белой кожи ската, украшенными золотым тиснением, а вместе с ними — боевые самурайские доспехи, покрытые чёрным и алым лаком, с устрашающей стальной маской.
Две складные ширмы, расписанные тушью по сусальному золоту, с изображениями заснеженных сосен и цветущей сакуры.
Тяжёлые резные шкатулки маки-э, расписанные золотым порошком, и свыше десятка рулонов плотного парчового шёлка, из которого в Кремле могли сшить царские облачения.
Была ещё и одна диковина: белоснежный фарфоровый сервиз и бамбуковые баночки с зелёным порошковым чаем матча, вкус которого в России 17 века был ещё абсолютно никому не ведом.
Основной торговый груз (тюки шёлка, серебро, прочие товары) остались на кораблях, потому что это был не подарок, а предмет будущей сделки. Смысла тащить его в Москву при первой поездке не было.
Капитан Ротгирс рассказал ему, что купец и посол — это две разные роли. Если заявиться в Кремль с обозом, полным серебра и шёлка, в нём увидят не официального представителя далёкой державы, а просто богатого заморского гостя, которого можно безнаказанно обложить непомерными пошлинами или и вовсе обобрать до нитки под предлогом «царской нужды».
Сперва необходимо будет решить главную задачу: добиться аудиенции в Москве, вручить дары, предъявить грамоты Сёгуна и подписать жалованную грамоту на право беспошлинного торга. И только, когда царская печать с двуглавым орлом скрепит договор, а воеводам на местах уйдут жёсткие указы обеспечивать заморским купцам безопасность и создать все условия для торговли, вот тогда можно будет начать разгружать трюмы здесь.
Обоз тронулся в путь по едва различимой в сумерках дороге, что вела вдоль замёрзающих уже берегов Двины на юг, к Холмогорам.
Дорога эта занявшая, как и было обещано, чуть более дня, оказалась для Дмитрия по-своему поучительной, хотя и вовсе не такой тревожной, какой рисовало его воображение после всех разговоров о разбойных шайках и казацких ватагах здесь. Дорога — а верней сказать, две глубоко накатанные полозьями колеи в снегу, петлявшие то вдоль самого берега, то по льду боковых проток, ещё не вставших в главном русле, но уже надёжно схватившихся в затонах, — оказалась куда более людной, чем он смел рассчитывать: обоз то и дело обгонял или встречал такие же розвальни, гружённые то мороженой рыбой, то сеном, то бочонками с дёгтем, и возницы, завидев странную процессию с чужеземными воинами, лишь провожали её долгим, изумлённым взглядом, но не выказывали ни малейшего намерения остановить или задержать путников — двум городкам, связанным этой дорогой испокон веку, было не привыкать к чужеземным гостям, что искони шли отсюда через Холмогоры к Москве ещё со времён английского морехода Ченслера, первым проложившего этот путь три четверти века назад. Пристав, приданный им Хомутовым для сопровождения, — немолодой, неразговорчивый стрелец по имени Фрол, — объяснил Дмитрию, что здешние места, лежащие меж двух городов и государевых острогов, разбойный люд обходит стороной: не по причине особой добродетели, а по самой простой корысти — ни один вор в здравом уме не станет промышлять там, где на каждой версте могут встретить и опознать. Иное дело — дальние тракты к югу, за Вологдой, где леса глуше, а государев глаз реже, — но там, продолжал Фрол, поплотнее запахивая тулуп, у них будет уже государева подорожная да, коли повезёт, и провожатые от самого воеводы.
Селения, что попадались им по пути — Матигоры, Ровдино, ещё два-три погоста, названий которых Дмитрий не успел запомнить, — состояли по большей части из десятка-другого изб, крытых соломой поверх теса, и деревянной часовни с непременным колодцем-журавлём подле; крестьяне, завидев процессию, крестились так же истово, как и портовые люди в Архангельске, но страха в их взглядах было куда меньше, чем простого, ничем не прикрытого любопытства — здесь, вдали от моря, чужеземцы бывали редкостью, и появление их становилось событием, достойным пересудов на добрый месяц вперёд. Дмитрий, кутаясь в тёплую шкуру медведя и стараясь не выпускать наружу того же жадного, детского любопытства, что одолевало его накануне на архангельской пристани, всё же не мог отказать себе в удовольствии разглядывать эти неказистые с виду, но крепко срубленные избы — приметливый плотницкий глаз его различал теперь и особенности здешней кладки, приспособленной к долгим морозам, и хитрость двойных рам, что попадались в домах побогаче, и сам способ утепления углов паклей да мхом, что, помнил он смутно, применяли в этих краях без малого до самого его собственного века.
К вечеру второго дня пути, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные поля в тот особый, розовато-лиловый оттенок, что бывает лишь в ясные морозные сумерки, впереди, на невысоком берегу большого острова, разделявшего надвое течение Двины, показались наконец купола и колокольни Холмогор — города куда более обширного и куда более почтенного видом, нежели молодой ещё Архангельск: не одна, а добрый десяток церквей вздымали над бревенчатыми крышами свои маковки, часть из которых, как заметил Дмитрий, приближаясь, была уже не деревянной, а каменной кладки — редкость по здешним северным меркам, — а над самым обрывистым берегом, там, где Двина делала излучину, темнели свежие, ещё не потемневшие от непогоды венцы нового острога, что возводили, судя по кипевшей вокруг работе — стуку топоров, скрипу воротов, поднимавших брёвна на недостроенные ещё прясла стен, — с той спешной торопливостью, с какой строят обыкновенно не по случаю обыденной надобности, а по случаю близкой, всеми уже ощущаемой опасности.
— Худые вести с юга, боярин, — пояснил Фрол, перехватив недоумённый взгляд Дмитрия, устремлённый на стройку. — Сказывают, литва да казаки, что после Смуты по лесам разбрелись, вновь смуту затевать норовят, к северу подбираются. Воевода наш, Иван Никитич, человек осторожный, вот и велел острог поновить да укрепить, покуда лёд станет — благо зимой да по большой воде подступиться к нам труднее, чем летом.
Холмогоры— бывший главным торговым городом всего Поморья задолго до того, как основали Архангельск, сохранял и теперь то особое достоинство древнего, обжитого места, что не спутаешь с суетливой молодостью портового города-выскочки: здесь, в отличие от Архангельска, были и мощёные деревянными плахами главные улицы, и добротный, крытый гонтом(тонкими деревянными дощечками) гостиный двор, и — предмет особой, немало удивившей Дмитрия местной гордости — мастерские косторезов, чьи изделия из моржового клыка и мамонтовой кости, тонкие, будто кружевные, продавались, по словам всё того же Фрола, самим боярам да иноземным купцам за цену, что превосходила подчас цену серебра того же веса. Резиденция воеводы, к которой обоз подъехал уже в густых сумерках, при свете факелов, оказалась просторным, в два жилья, теремом с высокой тесовой кровлей и резным крыльцом, обнесённым отдельным тыном и охраняемым десятком стрельцов в долгополых, серых кафтанах, чьи бердыши блеснули в свете факелов при виде приближающегося отряда чужеземных воинов с тем же изумлённым замешательством, что охватило прежде и всю архангельскую пристань.
