О-Тиё, приняв на себя заботу о небольшом хозяйстве, вновь обрела ту деловитую сноровку, которой славилась ещё в родовой усадьбе на юге, а сам Дмитрий, консультируя мастеров сёгуната по вопросам укрепления фундаментов и перестройки сторожевых башен, начал замечать, что чиновники, поначалу взиравшие на него с вежливым недоверием, всё чаще сами ищут случая перемолвиться с ним словом.
Так, в трудах и в тихом семейном довольстве, минула большая часть зимы — и, вероятно, минула бы вся она без остатка так же мирно, если бы не одно событие, случившееся уже ближе к её исходу и переменившее всю дальнейшую судьбу Дмитрия так круто, что даже видавший виды Феррейра, узнав о нём, долго не мог подобрать подходящих слов, прежде чем заговорить об этом со своим бывшим учеником.
Началось всё с посыльного, явившегося в отведённый Сакакибара дом промозглым утром в начале второго месяца, когда снег во дворе уже начал подтаивать грязными языками, обнажая прошлогоднюю жухлую траву. Посыльный, судя по гербу на его хаори — человек из ближайшего окружения самого сёгуна, — передал Сигэнорри свиток с приглашением явиться в замок Сумпу, к Огосё, причём не одному, а вместе с чужеземным вассалом, тем самым Дзимитори, о ком старый правитель, по слухам, отзывался в последнее время особенно благосклонно.
Дорога заняла три дня — путь по зимнему тракту, где то и дело приходилось переходить вброд подмёрзшие по краям, но ещё не вставшие вовсе горные ручьи, где на постоялых дворах приходилось делить тесные комнаты с другими путниками, торопившимися в столицу по своим надобностям. Дмитрий, уже не раз проделывавший этот путь, теперь ехал по нему без прежнего напряжённого любопытства новичка, разглядывающего каждую придорожную святыню, — но некое смутное предчувствие, которое он сам не мог бы толком объяснить, не отпускало его всю дорогу.
В Сумпу их приняли не сразу: два дня пришлось провести в отведённых покоях, ожидая, пока Огосё освободится от иных, более неотложных дел, — и лишь на третье утро их провели через ставшую уже привычной анфиладу залов в тот самый небольшой, обжитой покой, где старый правитель предпочитал вести свои самые важные беседы.
Иэясу, в этот раз облачённый непривычно скромно — в простое тёмное кимоно без всякого шитья, более похожее на одеяние учёного монаха, нежели верховного правителя страны, — сидел у невысокого столика, заваленного свитками карт, и, когда Сигэнорри и Дмитрий, войдя, склонились в положенном поклоне, махнул рукой, разрешая подняться раньше обычного.
— Довольно, довольно, — произнёс он с той обманчивой домашней простотой, что Дмитрий уже научился распознавать как знак самого пристального внимания старика ко всему происходящему. — Сакакибара-доно, я позвал тебя не для долгих речей, а для того, чтобы ты сам стал свидетелем того, что я намерен сделать. Дзимитори-доно, подойди ближе.
Дмитрий, стараясь не выдать волнения, приблизился на положенные три шага и вновь опустился на колени.
— Минувшей зимой, — заговорил Огосё, обращаясь уже не столько к нему, сколько, кажется, ко всем присутствующим сразу, будто заранее готовя слова для тех, кто позже спросит его о причинах содеянного, — твои руки и твой разум послужили не одному лишь дому Сакакибара, но и самому сёгунату. Мои плотники, мои инженеры, мои военачальники в один голос говорят мне одно и то же: то, что этот человек принёс с собой из-за моря, стоит дороже любого груза шёлка или пряностей, какой привозят к нашим берегам южные варвары. Я долго размышлял, чем можно достойно отметить подобную службу, и пришёл к выводу, что звания простого самурая, каким бы почётным оно ни было, для этого уже недостаточно.
Он сделал паузу, взял со столика свиток, перевязанный шёлковым шнуром цвета глубокой охры, и продолжил, разворачивая его неспешными, почти ритуальными движениями:
— Отныне, властью, данной мне как основателю дома Токугава и как тому, кто и поныне направляет дела правления через сына моего Хидэтады, я жалую тебе, Дзимитори— звание хатамото — прямого вассала сёгунского дома, стоящего под знаменем самого сёгуна, минуя посредничество прочих господ.
Слово это — хатамото, «стоящий под знаменем», — Дмитрий уже слышал не раз за минувшие месяцы придворной жизни и хорошо понимал его вес: так называли не рядовых самураев, состоявших на службе у того или иного даймё, а тех немногих избранных воинов, чей доход не достигал десяти тысяч коку риса — порога, за которым начиналось собственно даймёйское достоинство, — но кто при этом считался вассалом не какого-либо владетельного дома, а лично самого сёгуна, имел право на аудиенцию при определённых условиях без посредников, право носить определённые гербы и знаки отличия, недоступные простым самураям, и, что важнее всего прочего, право на собственный, пусть и небольшой, но не отчуждаемый земельный надел, передаваемый по наследству.
— Тебе назначается надел в семьсот коку риса ежегодного дохода, — продолжал Огосё, — в провинции Мусаси, неподалёку от самого Эдо, — земли эти прежде принадлежали одному дому, что не сумел сохранить верность в смутные годы после Сэкигахары, и ныне свободедля нового пожалования. К наделу этому прилагается право содержать собственную небольшую дружину — не более двадцати копий — и право на герб, который отныне будешь носить наравне с фамильным гербом дома Сакакибара, если пожелаешь его сохранить: три перекрещенные стрелы, но обрамлённые кругом — знак того, что отныне ты не только вассал прежнего своего господина, но и слуга самого сёгунского дома. Помимо того, тебе жалуется право доступа во внутренние покои замка Эдо в дни определённых церемоний — то право, каким не может похвастать даже иной даймё с куда более древним родом, — и право личной аудиенции у сёгуна и у меня самого без долгого ожидания в общей очереди просителей, если дело твоё будет сочтено достаточно важным.
Дмитрий, слушая это перечисление привилегий, чувствовал, как немеют от волнения колени, упёртые в холодный пол, — но куда более, чем сами перечисленные милости, поразило его иное: Огосё, закончив говорить, поднял на него взгляд и произнёс уже без всякой торжественности, тем самым домашним, почти доверительным тоном, каким вёл обычно свои неторопливые беседы за чаем:
— Знай, Дзимитори, что я делаю это не по одной лишь щедрости и не по одной лишь благодарности за твои мосты и башни. Страна наша долго жила замкнуто в самой себе, зная о внешнем мире лишь то, что приносили к нашим берегам южные варвары да немногие торговцы из Китая и Кореи. Ты — первый человек из земель, лежащих далеко на севере, от которого я слышу не проповедь чужого бога и не список товаров для продажи, а рассказ о ремёслах и порядках страны, о которой прежде я не знал почти ничего. В этом для меня самом отдельная, особая ценность, которую я не намерен упускать из виду.
Сигэнорри, всё это время хранивший почтительное молчание, при этих словах коротко поклонился и, когда позже, уже за пределами покоев, Дмитрий, всё ещё не вполне пришедший в себя от случившегося, попытался неловко заговорить о том, не ущемляет ли новое его положение прежнюю службу дому Сакакибара, даймё лишь усмехнулся в усы и покачал головой.
— Огосё спрашивал моего согласия прежде, чем объявить тебе о своём решении, — произнёс он. — И я дал его без колебаний. Хатамото, состоящий на прямой службе у сёгуна, но сохраняющий добрые связи с прежним своим господином, — редкость, но не небывалость: такое бывало и прежде, когда дом желал возвысить особо отличившегося вассала, не теряя при этом его службы вовсе. Ты остаёшься моим человеком по духу и по прежней присяге, Дзимитори, но отныне земля твоя и меч твой служат ещё и напрямую дому Токугава. Это честь не для одного тебя — это честь и для дома Сакакибара, вырастившего подобного вассала.
Весть о пожаловании чужеземцу звания хатамото разлетелась по Эдо быстрее, чем успел просохнуть тушью написанный указ. Дмитрий, поначалу наивно полагавший, что подобная милость встретит при дворе если не всеобщее одобрение, то по крайней мере вежливое, сдержанное признание — как встречали прежде вести о его укреплённых башнях и разборных мостах, — довольно скоро убедился в обратном.
