Оба корабля, оснащённые под наблюдением голландских и английских корабелов, выглядели теперь куда более внушительно, чем в те дни, когда он впервые увидел их на стапелях. Водоизмещение каждого составляло около ста пятидесяти тонн — не слишком много для океанского плавания, но достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно в северных морях, где льды и штормы не щадили ни больших, ни малых судов. Корпуса их были усилены двойной обшивкой — наружной, из толстых дубовых досок, и внутренней, из более лёгкой, но прочной сосны, проконопаченной паклей и залитой горячей смолой так тщательно, что, по словам голландцев, даже в десятибалльный шторм вода не должна была просачиваться внутрь больше, чем на пару вёдер в сутки. Носы кораблей, заострённые и чуть приподнятые, были окованы железными полосами, чтобы при встрече с молодым льдом не расколоться, словно орех; корма же, напротив, была округлой и полной, что придавало судам неожиданную, почти изящную плавность линий, несмотря на всю их суровую предназначенность для суровых вод.
Первый корабль, тот, на котором Дмитрий должен был плыть сам, назвали «Святой Михаил» — в честь архангела, покровителя путешественников, как объяснил отец Феррейра, настоявший на этом имени вопреки возражениям португальцев, считавших, что давать судну имя христианского святого в стране, где христианство всё ещё было под подозрением, неразумно. Второе судно, чуть меньше первого, получило имя «Северная Звезда» — и в этом имени, предложенном самим Дмитрием, было что-то от той ностальгической тоски по дому, которую он никогда не позволял себе высказывать вслух. Оба корабля несли по три мачты: фок-мачту с прямыми парусами, грот-мачту, самую высокую, и бизань-мачту с косым парусом — оснастка, проверенная временем и штормами, как уверяли его английские советники. Паруса были сшиты из плотной парусины, пропитанной льняным маслом для защиты от гниения, и на каждом, на фоне белого полотна, красовался герб Дмитрия — три перекрещенные стрелы в круге, вышитые чёрной нитью, такой толстой, что рисунок был виден за добрую сотню шагов.
Вооружение каждого судна состояло из восьми небольших пушек — по четыре на борт, — отлитых в Урага по голландским образцам и способных стрелять ядрами весом около двух килограммов на расстояние до пятисот метров. Для кораблей такого размера это было скорее средство устрашения, чем реальная боевая мощь, но, как справедливо заметил один из голландских советников, «в северных водах важнее не то, из скольки пушек ты можешь выпалить, а то, сколько штормов ты сможешь пережить». Кроме пушек, на каждом судне имелся солидный арсенал ручного оружия: два десятка аркебуз для ближнего боя, несколько десятков коротких копий, разного рода колющих-режущих предметов и, разумеется, мечи для самураев — те самые дайсё, которые каждый из воинов дружины вёз с собой как неотъемлемую часть своего статуса. Дмитрий позаботился также о том, чтобы на каждом корабле было по нескольку крепких арбалетов с запасными тетивами — оружие, которое, как он рассудил, могло пригодиться в случае, если порох отсыреет или его станет недостаточно.
Провиант, загруженный в трюмы, был рассчитан на добрых два года пути с запасом на случай неожиданных задержек. Основу его составляли, разумеется, рис — сотни мешков, плотно увязанных и уложенных так, чтобы влага не проникла внутрь, — и вяленая рыба, та самая, что Дмитрий видел у айнских берегов в изобилии. К ним прилагались бочки с солониной, тщательно засоленной и переложенной дубовыми листьями для сохранения свежести, сушёные овощи — репа, редька дайкон, несколько сортов водорослей, которые, как уверял лекарь, взятый на борт по совету Феррейры, помогали предотвращать цингу, — а также крепкое сакэ, запасённое в количестве, достаточном, чтобы поднимать дух в долгие холодные ночи, с десяток бочек пресной воды, которые, впрочем, можно было пополнять во время стоянок у берегов. Кроме того, на каждом судне имелся большой запас древесного угля для очагов и специальные железные жаровни, которые можно было использовать на палубе в самые холодные дни, чтобы отогревать руки и варить горячую пищу. Это были так называемые запасы стратегического назначения, остальные продукты предполагалось можно будет покупать или менять в морских портах куда время от времени будут заходить суда Дмитрия.
В отдельном, хорошо упакованном ящике лежали лекарства — сушёные травы, смолы, настойки и даже несколько склянок с опиумным порошком, который голландцы рекомендовали, как средство от мучительных болей и как снотворное, — всё это было заботливо собрано отцом Феррейрой, который вложил в этот ящик не меньше заботы, чем в свой молитвенник.
Что касается товаров для будущей торговли, Дмитрий подошёл к этому вопросу с той же основательностью, с какой когда-то подходил к строительству мостов и башен. Помимо традиционных японских товаров, которыми славились эти земли — шелка самых тонких выделок, фарфоровой посуды, что ценилась в Китае и Европе на вес серебра, лакированных шкатулок и вееров, расписанных мастерами Киото, — он взял с собой и несколько иных, более неожиданных вещей. В трюме «Святого Михаила» лежали тюки с тёплыми одеялами, сшитыми из шерсти, привезённой голландцами из Европы, и несколько десятков хорошо выделанных оленьих шкур — товар, который, как он полагал, мог заинтересовать тех, кто жил в северных широтах, где хорошая тёплая одежда ценится едва ли не выше денег. Были там и слитки серебра — монеты, переплавленные в небольшие бруски для удобства расчётов, — и несколько рулонов тонкой бумаги, на которой искусные мастера из Эдо вывели каллиграфические свитки со стихами и изображениями птиц и цветов. Отдельную ценность представляли собой образцы японских мечей и кинжалов — не для продажи, как пояснил Дмитрий своим советникам, а скорее для демонстрации, своего рода визитная карточка той страны, что он представлял. В его голове зрела мысль, что в Московии, где, по скудным сведениям, что он мог вспомнить из своего далёкого прошлого, неплохо развито было оружейное ремесло, поэтому японские клинки могли произвести должное впечатление — но лишь при условии, что их покажут тому, кто способен оценить их по достоинству.
Документы, выданные Дмитрию перед отплытием, были не менее тщательно подготовлены, чем снаряжение и провиант. Главным из них была верительная грамота, скреплённая печатью самого Огосё, — свиток на плотной рисовой бумаге, перевязанный шёлковым шнуром алого цвета, на котором было изложено на классическом японском языке, кому следует знать, что хатамото Дзимитори, состоящий на прямой службе у сёгунского дома, является посланником императора и сёгуна Японии, направленным для установления дружественных отношений и торговых связей со всеми землями и государствами, которые он встретит на своём пути, с просьбой оказывать ему содействие и покровительство, а также предоставлять безопасный проход и возможность торга. К грамоте прилагался перевод на китайский язык, который, как надеялся Дмитрий, могли бы понять и в Китае, и в Корее, и, возможно, в некоторых других странах, где знали иероглифы. Кроме того, у него был пакет писем от отца Феррейры к нескольким известным ему миссионерам в Макао и Гоа, которые, в случае необходимости, могли бы служить дополнительными рекомендациями.
Утро отплытия выдалось солнечным, но прохладным — в воздухе уже чувствовалась та особенная, предосенняя прозрачность, когда небо кажется выше, а даль — отчётливее, чем в летнюю жару. Пристань в Урага, куда Дмитрий прибыл на рассвете в сопровождении своей дружины, уже была полна народа: чиновники сёгуната, приехавшие засвидетельствовать почтение к отбывающему посольству; несколько голландских и английских матросов, назначенных на корабли, о чём-то оживлённо переговаривались на своём гортанном наречии, поглядывая на паруса; зеваки из окрестных деревень, привлечённые слухами о чужеземце, который плывёт в неведомые края. На причале, рядом с трапом, ведущим на борт «Святого Михаила», стояли те, кто пришёл проводить его в дальнюю дорогу — и при виде их Дмитрий почувствовал, как что-то сжимается у него в груди, хотя лицо его оставалось невозмутимым, как и подобает самураю, которому предстоит пройти нелёгкое испытание на прочность.
