Антон открыл глаза четверть часа спустя, поцеловал Нину в макушку и прижал к себе.

— Неужели меня разбудила ты, а не Мари? — сонно пробормотал он.

— Я тебя не будила, — Нина приподнялась на локте и, поцеловав его в уголок губ, перевернулась, чтобы встать, но он поймал её и вернул на место.

— Полежим ещё. Куда ты собралась?

— Как куда? — Нина вывернулась, прикрываясь одеялом. — Надо подготовиться, осталось немного времени.

Антон активировал голографический браслет чипа и рассмеялся.

— Да. Очень мало! Всего-то шесть часов.

Нина успела встать и накинуть вчерашнюю накидку, которую нашла тут же на полу, когда Антон снова поймал её, обнял сзади, уткнулся носом в шею и проворковал.

— Давай ещё полежим. Впереди неизвестность, а не лёгкая прогулка, ты и сама знаешь…

— Нет, — она развернулась в его руках и хотела оттолкнуть, но он не позволил, удержал.

— Что за привычка сбегать от возможности насладиться моментом? И что за привычка урабатываться перед важным заданием, не спать?

— А сам? — ухмыльнулась Нина. Она перестала вырываться, и он её отпустил, пошёл надевать плавки, попутно доставая из-под стула футболку.

— А мне можно, я опытный офицер и привык к такому режиму, — Антон натянул шорты, найденные на подоконнике.

— Ну так и отдыхай, — сказала Нина, — а я пойду работать, — она подобрала купальник, запахнула накидку и вышла из его комнаты, чтобы дойти до своей и переодеться, но снова не смогла.

Антон догнал её, подхватил на руки и отпустил только тогда, когда они оба плюхнулись с пляжа в воду. По воде разбежались круги, Нина нырнула с головой и напрочь забыла о том, что собиралась делать.

Весь день они провели вдвоём, открытой душой встречая каждое мгновение, наслаждаясь друг другом, стараясь надышаться, набыться вместе, долюбить друг друга за всё то время, когда отрицали свою любовь, боялись её или не решались принять. К закату МАРИ подготовила им новую форму, они всё за собой убрали, оставили ключи у двери домика и поднялись на скалу, чтобы с трапа «Пегаса» в последний раз взглянуть на этот райский уголок.

Уже в своих каютах они переоделись. Нина сжала в руке кулон, Антон аккуратно взял письмо и сухой цветок — и время пошло в обратную сторону, начался отсчёт, после которого — они чувствовали — всё изменится безвозвратно, окончательно и навсегда.

— Я знаю, что, может статься, не имею права на такие слова, — высокомерно заявила Октавия Асмирату, едва увидела Мейксанейро. Он выглядел как человек, одетый в чёрный плащ с фибулой — лицо его было молодым, красивым и отличалось той же лёгкой смуглостью, какую так часто выбирал его брат-полукровка. — Но разве флёрсарин роются в чужих вещах? Так поступает ваша раса? — продолжила Октавия. — Никогда не слышала ничего подобного.

Мейксанейро поднял на неё спокойный взгляд и поманил за собой — Октавии ничего не осталось, как подчиниться.

Они встретились на открытом пространстве «Иллариона»: Мейксанейро вышел ей навстречу, но сейчас он возвращался в сектор древностей, который не представлял особой ценности для большинства. Лишь Октавия и ещё несколько приближённых Акустико, знали, что там находится. Зачем ему туда? Что он там делал? И что за серьёзный разговор у него к ней?

Сектор Древностей формально был складом, закрытым хранилищем всякого древнего хлама Акустико, который нельзя было выбрасывать или уничтожать, но и применять уже никуда не получалось. На самом же деле, среди древнего хлама хранились вещи куда более ценные: например, старые артефакты Акустико, способные воскресить их старый мир, воссоздать их способность к репродукции. Октавия бережно хранила наследие своего народа, но не могла использовать, потому что это бы значило опуститься ниже Ауро, завладеть какой-нибудь планетарной системой и выпить её жизнь до дна, чтобы на новом месте возродились они. Звуки, метал и плоть. Акустико. Октавия слишком давно была главой Конфедерации и слишком хорошо понимала цену таким поступкам.

Мейксанейро прошёл сквозь арку, массивные двери разъехались перед ним, втянувшись в стену — в длинном помещении зажёгся белый свет. Октавия переступила порог и осмотрелась.

Всё было так, как она помнила. Все вещи, включая скрытые кристаллы, стояли по своим местам, а точнее были хаотично разложены в порядке, последовательность которого знали немногие. У входа стояла статуя её отца — когда-то Октавия приказала найти и собрать на месте взрывов их прежней системы остатки уникального металла планет. В день прощания с отцом, она приказала создать эту статую, но сейчас её некуда было ставить. Уже давно многие ценности такого рода следовало скрывать. Величественный, высокий Акустико с металлическими вставками под глазами сидел, сложив руки на коленях раскрытыми ладонями вверх — так они обращались к своим планетам и предкам, просили у них за себя, близких и будущее. Но её отец не был однозначной фигурой, и эта молва о нём так плотно въелась в историю, что ставить его статую и делать из него своеобразный культ было недостойно главы конфедерации.

Октавия отвела взгляд от лица отца и только тогда поняла, что её тревожило всё время с момента прихода сюда — руки отца не были пустыми, на них лежал голубой Мотылёк. Он вздрагивал всем телом, его голубая кожа слоилась и шла пятнами, а рот бормотал что-то нечленораздельное на языке, который ни Октавия, ни её переводчик не понимали.

— Вы удивлены? — спросил Мейксанейро, когда Октавия склонилась над Мотыльком.

— Как вы сюда попали, ваше высочество? И почему не пришли раньше, Когда я так чудовищно ошиблась, решив, что Ауро не станет предавать меня в первое же мгновение переговоров?

— Вы ошиблись? — усомнился Мейксанейро. — Это не ошибка, это фатальный просчёт. Я был о вас лучшего мнения, но сейчас не об этом. Если вам требуется объяснение, вот оно. Я потратил много сил для некоторых важных и неотложных дел, я не мог перемещаться до недавнего времени, но сейчас я достаточно восстановился, чтобы навестить вас.

— Почему меня? — Октавия отвлеклась от мотылька. В полный рост она была выше Мейксанейро, но и в половину не такой внушительной, как он.

— Потому что я почувствовал здесь присутствие брата, но опоздал. Он был здесь?

— Мне важно, что здесь делаете вы? — ответила Октавия вопросом на вопрос.

Мейксанейро по-человечески вздохнул. Человеческий образ не был для него чем-то исключительно визуальным, флёрсарин перевоплощался полностью, и волей-неволей восполнял все необходимые потребности человеческого организма. Дышал, например. Да, его нос воспринимал любой воздух и даже его отсутствие, как пригодную для дыхания атмосферу, однако функция самого дыхания оставалась неизменной — дышать приходилось по-настоящему.

— Я уже сказал, — бросил он. — Кроме того, вы зря обвиняете меня, я не собирался нарушать ваши границы. Когда я прибыл, то обратил внимание, что здесь какое-то странное мерцание… это могло быть, что угодно. Я предположил с большей доли вероятности нестабильную энергию, а вы знаете, что в условиях круговой гравитации это равносильно смерти всей станции. Я отправился проверить, а нашёл вот… Вы об этом не знали?

— Я… — Октавия вздрогнула, снова взглянув на Мотылька. Ему было совсем плохо: крылышки осыпались мелкой крошкой, глаза закатились, но он продолжал беспрестанно бормотать на своём непонятном языке. — Вы знаете, что с ним?

— Что-то повредило его изнутри. Это биомеханический организм, какая-то система попыталась переписать его системный код, и если такие как Акустико могли выжить при подобной атаке, то Мотылёк… — он поджал губы и покачал головой. — Я сделал всё, что мог. Он умирает… Я только не понимаю, почему вы его не искали?

— Искали, — возразила Октавия, поглаживая Мотылька по голове. Он тараторил всё быстрее и быстрее, — даже ваш брат пытался, но…

— А. Вот почему вы недовольны. У вас тут секреты. Хранилище, через которое не можем видеть даже мы? Брат бы не смог и меньшего, он полукровка… проникнуть под такую защиту задача нетривиальная.