Она двинулась дальше.
Ноги дрожали. Дыхание было рваным. Грудь горела. Она не знала, сколько прошла. Минуты? Часы? Ей казалось, что она бредёт сквозь бесконечность. Наконец впереди показались их дом. Окна горели. Там, за занавесками, была мама. Живая. Родная. Ничего не подозревающая.
Полина заколотила в дверь. Кулаки били по дереву, как по крышке гроба. Она хотела, чтобы мама открыла. Хотела упасть ей на руки и исчезнуть.
Дверь распахнулась.
— Господи! — ахнула мама. — Поля, что с тобой⁈
Полина молчала. Она смотрела мимо, в глубь дома, и не могла выдавить ни слова. Мама схватила её за плечи, заглянула в лицо.
— Что случилось? Ты меня слышишь? Отвечай!
Полина дёрнулась. Она хотела сбросить её руки, но не было сил. Внутри всё оборвалось.
— Пусти, — прошептала она.
— Нет! Пока не объяснишь!
Мама была перепугана. В глазах стояли слёзы. Полина видела это, но не чувствовала. Ей казалось, что её самой уже нет. Что от неё осталась только оболочка, из которой выпотрошили всё живое.
— Тебе плохо! У тебя истерика! Давай я вызову врача!
— Не надо!
Полина вырвалась и пошла к лестнице. Мама двинулась следом, что-то говорила, уговаривала. Полина не разбирала слов. Лишь гул. Только гул.
— Оставь меня в покое! — выкрикнула она и отпихнула мамину руку.
Та пошатнулась, схватилась за перила. В её глазах мелькнуло такое неподдельное страдание, что Полина на мгновение опомнилась. Но лишь на мгновение. Она уже бежала вверх, перескакивая через ступеньки, спотыкаясь.
Захлопнула дверь своей комнаты. Заперла. Прислонилась спиной к косяку и сползла вниз.
Тишина.
Только дыхание. Частое, рваное, как у загнанного зверя.
А потом Полина закричала. Закричала так, как не кричала никогда в жизни. В этом крике было всё: ненависть, разочарование, позор, одиночество. Всё то, что копилось годами. Всё, что она так старательно прятала.
Она плакала, каталась по полу, рвала на себе волосы. Платье липло к мокрому телу. В висках стучало. Она не могла вдохнуть. Воздух застревал в горле, как будто кто-то сжимал шею.
Паника накрыла её целиком. Полина поползла к окну. Пальцы царапали пол. Она ухватилась за подоконник, подтянулась. Рванула раму. Свежий ночной воздух ворвался в комнату.
Полина высунулась наружу. Звёзды. Тёмное небо. Холод.
Она хотела дышать. Хотела, чтобы этот кошмар закончился. Но мир не исчезал. Он был слишком настоящим.
И тогда в глазах потемнело.
Мир погас.
Полина провалилась во тьму. Глубокую, вязкую, без сновидений. В ней не было ни выпускного, ни письма, ни Андрея. Только пустота. И в этой пустоте она наконец перестала чувствовать.
Глава 11
Полина проснулась от звука, который уже ненавидела всей душой. Противный, резкий, ввинчивающийся в уши, как ржавый гвоздь. Она лежала с закрытыми глазами и надеялась, что ей это мерещится. Но звук не исчезал. Он вибрировал где-то в висках, наглый, требовательный, беспощадный.
Она медленно открыла глаза.
Комната была той же. Розовые обои в цветочек, узкое зеркало с наклейками от жвачек, стол с раскрытыми тетрадями. И будильник. Всё тот же пластмассовый, безвкусный, орущий на всю комнату.
Опять.
Полина резко села. Голова закружилась, но она не обратила внимания. Посмотрела на себя: та же пижама с зайчатами. Те же пушистые тапки у кровати. Тот же запах пыли и старого дерева. Всё вернулось. Или она вернулась.
Она уставилась на будильник, будто ждала, что он заговорит. Что объяснит, почему она снова здесь. Почему утро повторяется. Почему вчерашний кошмар не отпустил её, а снова затянул в себя, как трясина.
В груди заныло. Там, где ещё вчера болело от слез, снова вспыхнули воспоминания. Музыка. Свет. Толпа. Смех. Андрей. Девушка в зеленом платье. Ее письмо, прочитанное вслух. Голос, который выворачивал ее наизнанку.
Полина схватилась за голову и соскочила с кровати. Заходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Шаги были быстрыми, рваными. Она прижимала ладони к ушам, будто могла заглушить то, что звучало только внутри.
— Что происходит? — зашептала она. — Только не снова. Только не заново. Пожалуйста, нет…
Голос дрожал. Из глаз брызнули слезы. Она не вытирала их. Они текли по щекам, капали на пижаму, на пол. Она всё ходила и ходила, не в силах остановиться.
Будильник умолк. Наступила тишина. Густая, вязкая, почти ощутимая. Полина замерла посреди комнаты. Сердце билось где-то в горле. К горлу подступала тошнота. Лоб саднил. Она коснулась его пальцами: снова прыщ. Тот же самый. На том же месте. Как будто и не было вчерашнего отчаяния, истерики, грязи, боли.
Она вздрогнула, когда будильник снова разразился трелью. На этот раз он показался ей ещё громче. Ещё наглее. Внутри что-то щелкнуло. Полина подлетела к тумбе, схватила будильник и швырнула его в стену. Пластик ударился о розовые обои, треснул, отлетел. Звук оборвался.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла мама.
— Поля! Что случилось? — спросила она.
Голос был встревоженный, но до боли живой. Полина смотрела на неё и не могла дышать. Мама. Стоит здесь. Ничего не знает. Не помнит. Для неё это утро — обычное, выпускное, хлопотное.
— Мам, — прошептала Полина.
— Я слышала грохот. Ты что-то разбила?
Полина вдруг бросилась к ней. Вцепилась в её руки, как в спасательный круг.
— Мама, что происходит? Объясни мне! Я не понимаю! Почему я снова здесь? Почему всё повторяется?
Мама удивлённо моргнула.
— Что повторяется, дочка? Ты о чём?
— Этот день! — выкрикнула Полина. — Я уже прожила его! Вчера! Или нет… Не знаю! Я была на выпускном, было письмо, они все смеялись… А потом я очнулась здесь. Снова!
Мама побледнела. Она положила ладонь на лоб дочери, как делала в детстве, когда та болела.
— Поля, ты перенервничала. Это из-за предстоящего праздника. Бывает. Посиди, я принесу тебе капли.
— Какие капли⁈ — Полина отстранилась. — Ты не понимаешь! Я не могу снова это пережить! Ты умерла! Тебя давно нет! Это всё не по-настоящему!
Она выпалила это раньше, чем успела подумать. Мама застыла. В её глазах промелькнуло нечто, от чего у Полины внутри всё оборвалось. Нет, не страх. Скорее растерянность и боль.
— Поля, что ты такое говоришь? — тихо спросила она.
Полина замотала головой. Слова застревали, путались. Она хотела объяснить, но язык не слушался. Мама стояла напротив, живая, настоящая, и смотрела на неё с таким недоумением, будто перед ней не взрослая женщина, а семнадцатилетняя девочка, слетевшая с катушек.
— Тебе нужно успокоиться, — сказала мама. — Посиди здесь. Я сейчас.
Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Полина осталась одна.
Она опустилась на кровать, обхватила себя руками и замерла. Дрожь не унималась. Казалось, что тело живёт отдельно от неё. Внутри всё звенело, как оборванная струна.
— Что происходит? — прошептала она в пустоту. — Что со мной?
Ответа не было. Только тишина. И где-то внизу мама гремела посудой, наверное, искала капли. А Полина сидела и не знала, что делать. Она снова была в начале дня. В начале самого ужасного дня своей жизни. И выхода из него не было.
Совсем. Никакого. Только стены комнаты, противный будильник и вязкое чувство, что этот кошмар только начинается. И что вырваться из него будет не так просто, как хотелось бы.
Она подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. Но тело было слишком реальным. Слишком живым.
И это было самое страшное. Потому что впереди снова маячил выпускной. Снова этот зал. Снова письмо. Снова позор. И она не знала, сможет ли пережить это во второй раз. Или хотя бы не сойти с ума до того, как всё закончится. Или начнётся заново. В третий раз. В четвёртый. До бесконечности.
Полина закрыла глаза.
Где-то внизу мама всё ещё искала лекарство. А за окном поднималось солнце, не подозревая, что для Полины этот день уже был прожит. И прожит неправильно. Так, как она поклялась себе больше никогда не жить. И вот опять. Все с начала.
