Она не могла поверить, что снова обняла маму. Это было невероятно тёплое чувство. Оно разливалось по телу, как мёд, согревало изнутри, вымывало страх и одиночество. В этом чувстве было всё, чего ей не хватало годами.

Теперь, когда первый шок отпустил, Полина начала потихоньку вспоминать тот самый день. Выпускной. 28 июня. Она помнила его смутно, урывками, будто смотрела старую плёнку с царапинами. Да, он был ужасным. Да, она хотела его забыть. Но сейчас, сидя в своей комнате, с запахом блинов, доносящимся снизу, она вдруг приняла твёрдое решение.

Она просто будет идти по следам воспоминаний. Поплывёт по течению. Пусть этот день и был худшим в её жизни, но у него было одно невероятное преимущество. В нём была мама.

И ради этого Полина готова была прожить его заново. До конца. До последней минуты.

А потом она проснётся. Проснётся и долго будет вспоминать этот сон. Каждую деталь, каждый запах, каждое прикосновение. Сохранит его в себе, как старую фотографию в бумажнике.

Где-то внизу зашипела сковорода, забубнил телевизор, тихо скрипнула половица. Полина встала, расправила плечи и, всё ещё улыбаясь, пошла к шкафу. Там, на плечиках, должно было висеть её выпускное платье. То самое. Из её прошлого.

Она коснулась ткани кончиками пальцев — и вздрогнула.

Потому что впервые за много лет ей хотелось надеть его снова.

Полина погрузилась в воспоминания, как в медленное, но настойчивое течение реки. Оно подхватывало её, несло вниз, и сопротивляться не было сил. Она действовала автоматически, будто разъединившись с собственным непривычным телом. Руки сами открыли шкаф, нащупали вешалку, вытащили платье.

Бардовое. Мама сшила его для неё.

Полина провела ладонью по плотной ткани и вздрогнула. Память, словно разматываемый клубок, подкидывала обрывки прошлого. Мама долго искала такую ткань. Ездила за ней в другой город. Отстояла очередь в одном из самых больших магазинов тканей. Но отрез кончился прямо перед ней. Она хотела сделать дочери подарок, потому что купить готовое платье, которое понравилось Полине, им было не по карману. А другое Полина носить отказывалась.

Полина содрогнулась от воспоминаний о том, какой была капризной. Истерика. Бойкот. Надутые губы. «Значит, на выпускной я вообще не пойду!» — кричала она тогда, хлопнув дверью. А мама не спала неделю. Искала ткань, договаривалась, ездила за тридевять земель, а потом сутками сидела за швейной машинкой.

Платье и вправду смотрелось ужасно. Точнее, оно не было ужасным, но на её полноватой подростковой фигуре сидело не так, как мечталось. Мама была хорошей швеёй, но шила практично, без той лёгкости и элегантности, о которой грезила Полина. Увидев себя в нём впервые, она едва не расплакалась. «Оно меня полнит!» — выкрикнула она, а мама отвернулась, чтобы дочь не видела её обиды.

Сейчас Полина стояла перед зеркалом и снова видела ту девочку, которой хотелось быть воздушной. А вместо этого — тесная талия, перетянутая тканью, и юбка, которая не спадала красивыми волнами, а сидела плотно, как чехол.

Она надела платье. Оно чуть жало в талии и бедрах. Полина глубоко вздохнула и решила, что будет просто повторять тот день. Чем ещё заняться в таком затейливо реалистичном сне?

Дальше — причёска.

Полина достала старенькие щипцы для завивки. Они лежали на полке, как экспонат из давно забытой эпохи. Она никогда не умела делать укладку. Даже во взрослой жизни. Перед важными мероприятиями ходила в салон, а в обычные дни не заморачивалась или просто выпрямляла волосы. Но сейчас нужно было как-то справиться.

Задача оказалась непосильной. Локоны либо вообще не завивались, либо ложились торчком, смотрели в разные стороны. Полина вся вспотела, щеки раскраснелись, а руки затекли от неудобного положения. Прядь на макушке безнадёжно запуталась и превратилась в пушистый колтун.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у неё.

Она дёрнула щипцы сильнее. Поздно. Волосы намотались на горячий металл. Запахло горелым. Полина в ужасе выдернула вилку из розетки.

— Ненавижу! — в сердцах выкрикнула она. — Никуда я не пойду!

И тут же осеклась. Ведь именно так она кричала тогда. В тот самый день. До дрожи одинаково. До мурашек.

Полина сглотнула. Да уж. Она вспомнила, почему так ненавидела этот день. За то, что всё шло не так. За то, что мир будто сговорился против неё. За то, что она не могла выглядеть идеально в свой собственный выпускной.

Щипцы не вытаскивались. Духу вырезать клок волос не хватило. Полина обречённо выдохнула, поправила платье и вышла из комнаты.

Узкая деревянная лестница тихо поскрипывала под шагами. Она спустилась на первый этаж и попала в гостиную, а оказавшись там — замерла.

Эта комната была как машина времени. Мягкий диван с потёртыми подлокотниками, старый ковёр на полу, мебельная стенка с хрустальными бокалами за стеклом. На подоконнике — фиалки в белых горшках. Пахло деревом, краской и чем-то тёплым, домашним.

Полина медленно обвела взглядом стены. Часы с кукушкой, которые вечно отставали. Семейные фотографии на полке. Тонкая дорожка на полу, которую мама стирала каждую весну. Всё было на своих местах. До мельчайших подробностей. До того, что не придумать и не удержать в голове нарочно.

Она ущипнула себя за руку. Сильно. До боли.

Ничего.

Боль была. А пробуждение — нет.

Полина постояла ещё несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям. Сознание упорно отказывалось возвращать её в реальность. Нет. Сейчас реальность была здесь. И она пахла блинами.

Полина прошла на кухню.

Кухня встретила её шумом и теплом. Папа сидел за столом, смотрел футбольный матч и колол грецкие орехи. Старый телевизор стоял в углу на специальной подставке. Рядом — деревянный шкафчик с посудой, вышитые полотенца, на плите блестел эмалированный чайник.

— О, красавица проснулась, — буркнул отец, мельком глянув на дочь.

Мама обернулась от плиты. В руках у неё была большая тарелка с дымящимися блинами.

— Садись, горяченькие.

Полина улыбнулась. На глаза снова навернулись слёзы, но она сдержала их. Она и забыла, как ей не хватало их завтраков. Этого шума телевизора, тихих перебранок родителей, стука ореховой скорлупы. Здесь всё было родное. До щемящей боли родное.

Мама вдруг ахнула.

— Это что у тебя в волосах⁈

Она всплеснула руками и подлетела к дочери. Полина закатила глаза.

— Щипцы. Не снимаются.

— Смажь маслом, — спокойно посоветовал папа, не отрываясь от экрана.

Мама схватила бутылку подсолнечного масла и уже хотела намазать Полине голову, но та отскочила.

— Нет! Мам, только не это. Я сама.

— Погоди, зачем сама? Дай помогу.

— Мам, я серьёзно. Не надо.

Мама недовольно покачала головой, но отступила. В её взгляде читалась та самая особая тревога, которая была свойственна только матерям: смесь беспокойства и желания немедленно всё исправить.

Полина собралась было сесть, но в прихожей раздался звонок.

Она вздрогнула. Кто-то пришёл.

Не помнила, кто приходил в тот день. Память заботливо стёрла этот кусок, как ластиком. Но сегодня он возвращался. Полина быстро пересекла гостиную, распахнула дверь и увидела на пороге знакомое лицо.

Катюха.

Девчонка с большими серыми глазами, светлой кожей, курносым носом и круглым личиком. В руках — маленькая косметичка.

— Привет, Поля! — весело сказала Катя.

Полина замерла, а потом медленно улыбнулась. Она сто лет не видела эту когда-то близкую подругу. И, глядя на неё, вдруг остро поняла: сон или не сон — но мир дал ей шанс снова прожить этот день. И теперь ей было совсем не всё равно, что будет дальше.

Полина улыбнулась Кате, но взгляд её невольно скользнул по лимонно-жёлтому платью подруги. Оно было слишком коротким и безжалостно открывало располневшие ноги девушки. Полина смутно вспомнила, как они вместе выбирали это платье в маленьком магазинчике на окраине Подгорска. Катя тогда вышла из примерочной, покрутилась перед зеркалом и спросила с надеждой: «Ну как?» А Полина поддакнула, что та выглядит хорошо. На самом деле платье смотрелось ужасно, но сказать об этом вслух она не решилась.