— Поля, ну зачем мы там? — мама замялась. — Мы будем только мешать. Стеснять тебя.

— Не будете. Пойдёмте.

Мама посмотрела на папу. Тот пожал плечами. Мол, как скажет. Мама вздохнула.

— Ладно. Уговорила.

Они вышли из актового зала. Пошли по коридору. Медленно. Мимо стен с плакатами. Мимо раздевалки. Вдоль окон, за которыми темнело небо. Полина шла между родителями. Мама держала её под руку. Папа — маму. Так они и шли. Втроём. Как когда-то давно. В детстве. Когда Полина была маленькой и мир казался огромным, а родители — самыми сильными.

Мама вдруг спросила:

— А что вы с Оксаной не общаетесь? Вы поссорились?

Полина посмотрела на неё.

— Нет. Всё хорошо.

— Просто она к тебе подходила. Обнимала. А ты как будто… — мама замялась. — Ну, не знаю. Как будто между вами кошка пробежала.

— Всё хорошо, мам. Правда.

Мама кивнула. Не стала настаивать. Они вошли в спортивный зал.

Странно. Полина не боялась. Ни капли. Она знала, что будет дальше. Знала, как отреагирует Андрей. Как всё поймёт Оксана. Кто в этом виноват. Она проиграла эту ситуацию столько раз, что выучила наизусть. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое движение.

И только теперь поняла: прошлого не исправить. А в будущее она не могла заглянуть. Его не было. Ни в прошлых попытках, ни в этой. Было только настоящее. Зыбкое. Хрупкое. Как мыльный пузырь. Но то, где ты находился именно сейчас.

Их сфотографировали. Кто-то из учителей. Сказал: «Улыбочку». Полина улыбнулась. Обняла маму с папой. Крепко. По-настоящему.

Потом подошла Оксана. Она обняла маму Полины. Крепко. Неожиданно. Мама опешила.

— Спасибо вам, — сказала Оксана. — За всё. За поддержку. За теплоту. Я никогда этого не забуду.

Мама растерялась. Но обняла её в ответ.

Музыка гремела. Разливались напитки. К сцене подходила девушка в зелёном платье. Полина попросила родителей остаться недалеко от танцпола. Сама твёрдой походкой направилась к сцене.

Полина дождалась, когда Мила поднимется на сцену. Девушка в зелёном платье шла легко, уверенно, будто всю жизнь провела на подмостках. Музыка стихла — кто-то из парней у колонок убавил звук. Мила поправила микрофон, улыбнулась залу. Широко. Приторно. Как ведущая на корпоративе, которой заплатили за хорошее настроение.

— Привет, выпускники! — сказала она. — У меня для вас есть один сюрприз.

Полина не стала дожидаться дальше. Она поняла: если не сейчас, то никогда. Никто её не остановит. Никто не схватит за руку. Никто не скажет «не надо». Она встала со своего места. Поправила подол платья. И пошла. Твёрдо. Прямо. Не оглядываясь.

Зал замер. Кто-то обернулся. Кто-то шепнул соседу. Полина чувствовала взгляды — десятки, сотни. Но не боялась. Она поднялась по ступеням. Мила увидела её и удивлённо вскинула брови. Но быстро нашлась.

— Ой, а это что ещё? — сказала она в микрофон. — Девушка, Вы что-то хотели? Решили составить мне компанию?

По залу прошёл смешок. Жидкий. Неуверенный. Люди переглядывались. Кто-то хихикнул. Кто-то толкнул соседа локтем.

Полина подошла к Миле. Вплотную. Так близко, что видела блеск лака на её ногтях. Посмотрела ей в глаза. Прямо. Не отводя.

— Спасибо тебе, — сказала она. Громко. Чтобы слышали все. — За то, что так профессионально подошла к своим обязанностям ведущей. И решилась прочитать чужое письмо на такую большую аудиторию, в угоду отличному выступлению и своего ЧСВ.

Мила замерла. Улыбка сползла с её лица. Она затрясла головой. Быстро, мелко, как китайский болванчик. Попыталась что-то сказать. Но не нашла слов. Пауза затянулась. Неловкая. Густая.

Полина воспользовалась ею. Мягко, но настойчиво оттеснила Милу от микрофона. Та попятилась. Растерянная. Растеряла всю свою уверенность. Стояла у края сцены, теребила папку.

Полина взяла микрофон. Он был холодный. Тяжёлый. Она посмотрела в зал. На маму. На папу. На Оксану. На Андрея. На Эдика, который застыл в дверях. Потом снова на Милу. Потом опять в зал.

— У меня есть ещё одна речь, — сказала она. — И важное послание для одного человека, который сегодня здесь.

Из толпы выкрикнула Елена Александровна. Саркастично. Зло. Голос сорвался на визг.

— Малышева, ты сегодня решила звездой заделаться?

Но никто её не поддержал. Ни смехом, ни аплодисментами. Только тишина. Густая. Неловкая. Люди обернулись на учительницу. Кто-то покачал головой. Кто-то отвернулся. Елена Александровна осеклась. Оглянулась. Покраснела. Спряталась за спину физрука.

Полина поблагодарила её. Кивнула. Потом посмотрела на Милу. Протянула руку.

— Отдай письмо.

Мила сначала запротестовала.

— Какое письмо? Я не…

Но взгляд Полины был острый. Злой. Тяжёлый. Как лезвие. Мила замолчала. Помедлила. Потом достала из папки сложенный лист. Положила на ладонь Полины. Медленно. Как будто отдавала что-то живое. Что-то, что могло укусить.

И ушла со сцены. Высоко задрав голову. Прямая. Гордая. Но Полина видела — плечи дрожат. И каблуки стучат слишком быстро. Слишком нервно.

Полина осталась одна. На сцене. С письмом в руке.

Полина подняла письмо. Развернула. Бумага была тёплая. Мягкая. Как будто живая. Она посмотрела в зал. На сотни лиц. На маму с встревоженным взглядом, которая замерла, боясь дышать. На папу, который стоял и ждал что-то важное услышать. На Оксану, которая прижала ладони к губам. На Андрея. И начала читать.

Голос дрожал. Сначала. Первые слова дались тяжело. Она слышала себя со стороны. Как будто это не она. Как будто кто-то другой говорит её голосом. Слова, которые она писала ночами. Вычёркивала. Добавляла. Снова вычёркивала. Мучилась. Плакала. Надеялась.

«Андрей. Я долго не решалась написать это письмо. Ещё дольше — не решалась его отдать. Я знаю, что ты, скорее всего, не замечаешь меня. Что ты смотришь сквозь, и я для тебя просто девчонка из параллели, из толпы, из ряда. Но я смотрю на тебя каждый день. И не могу перестать. Это сильнее меня…»

Она читала. Медленно. Не торопясь. Каждое слово — как шаг по тонкому льду. В зале стояла тишина. Никто не смеялся. Никто не шептался. Все слушали. Даже Елена Александровна замерла.

Полина вспоминала, как писала эти строки. Как сидела у окна. Как грызла ручку. Как вычёркивала целые абзацы. Как боялась. Как надеялась. Как мечтала.

«Когда ты входишь в класс, у меня всё внутри замирает. Когда ты смеёшься, мне кажется, что свет в коридоре становится ярче. Я понимаю, как это глупо звучит. Но это правда. Ты первый, о ком я думаю утром. И последний, с кем мысленно говорю перед сном…»

Она чувствовала, как что-то сжимается в груди. Полина знала: Андрея нет в её будущем. Она это видела. Его не станет спустя двенадцать лет. И Полине лишь оставалось надеяться, что всё это время он прожил счастливо.

Но она продолжала. Потому что это было важно. Не для него. Для неё. Для той девочки, которая писала это письмо. Для той, что боялась сказать вслух. Для той, что пряталась. Молчала. Ждала.

«Я не прошу тебя любить меня. Я не прошу отвечать взаимностью. Я лишь хочу, чтобы ты знал: в этом мире есть человек, для которого ты — целая вселенная. Ты вдохновляешь меня. Ты заставляешь меня хотеть быть смелее, лучше, сильнее. Даже если ты никогда не скажешь мне ни слова, я всё равно буду рада, что ты есть…»

Полина закончила. Сложила письмо. Подняла глаза. Посмотрела в зал. На Андрея. Долго. Не отводя взгляда.

— Я не хотела, чтобы всё так случилось, — сказала она. — Но всё произошло именно так. И пусть ты услышишь эти слова от меня. Из моих уст. А не от циничной незнакомки.

Никто не смеялся. Никто не аплодировал. Все ждали. Что ещё скажет эта тихоня, которая сегодня заговорила. Решилась быть видимой.

Полина улыбнулась. Чуть-чуть. Уголком губ.

— Меня сегодня действительно много. Наверное, даже слишком. Но последнее. Точнее, самое важное. Пожелание. Не держите в себе чувства. Не откладывайте на потом разговор с дорогими людьми. С любимыми. Времени не так много, как кажется. Завтра уже может быть слишком поздно.