«Спокойно. Это сон. Я закрою глаза, досчитаю до трёх, и всё закончится», — прошептала она.

Полина зажмурилась, сжала веки до белых пятен. Раз. Два. Три.

Открыла.

Ничего не изменилось.

Она задышала чаще и заговорила сама с собой. Шёпотом, сбивчиво, как делала в детстве, когда боялась темноты.

— Это сонный паралич. Так бывает. Слишком реалистичный сон. Это пройдёт. Сейчас пройдёт.

Только вот почему-то не проходило. И от этого становилось ещё страшнее.

Прыщ продолжал напоминать о себе. Полина вспомнила, как в школьные годы замазывала прыщики тоналкой. Это было бессмысленно, но тогда казалось спасением. Сейчас она знала, как надо ухаживать за кожей, знала, что выдавливать нельзя, что нужно меньше прикасаться, но внутри будто проснулась прежняя девчонка, которая не умела сдерживаться.

Она отыскала на полке тональный крем, нанесла на прыщ, растёрла. Выглядело убого. Слой лёг пятном, подчеркнув и без того заметное воспаление. Полина торопливо смыла и тоналку, и лекарство. Но руки чесались. Зуд начинался где-то в кончиках пальцев и поднимался к локтям, становился невыносимым.

Она снова поднесла пальцы к лицу.

— Нет, — прошептала она.

Но руки не слушались.

Она надавила. Кожа вспыхнула болью. Прыщ не поддался, но кожа вокруг покраснела, будто её обожгли. Лоб стал выглядеть в десять раз хуже. Полина замерла, глядя в зеркало. По щекам покатились слёзы.

Она расплакалась — тихо, горько, как плачут подростки, которым кажется, что мир рухнул из-за одного прыща. Взрослая, рассудительная Полина будто отошла в сторону и стала наблюдателем. Она не могла справиться с этим потоком эмоций, чувств и переживаний. Словно её двадцатидевятилетнее «я» сжалось и спряталось где-то внутри, а снаружи осталась та самая растерянная девчонка, которая ненавидела своё отражение.

Полина вышла из ванной. Внизу, на первом этаже, что-то зашумело. Хлопнула дверца шкафа, звякнула посуда. Звуки кухни. Она узнала их раньше, чем успела подумать. Телевизор тихо бормотал голосом диктора новостей. Значит, готовка. Значит, дом жил своей обычной утренней жизнью.

Полина замерла.

Мысль поразила её, как молния.

Выпускной!

Она судорожно замотала головой, отступая назад.

— Нет. Нет-нет-нет. Быть такого не может.

Но взгляд уже упал на большой настенный календарь возле письменного стола. На нём красным жирным фломастером, в форме кривоватого сердечка, было обведено число. 28 июня.

Сегодня.

Полина устало плюхнулась на стул. Ноги не держали. Она смотрела на календарь и не могла поверить.

Из всех дней в её жизни, из всех локаций и миров её тревожно реалистичный сон закинул в самый худший день. В тот самый, который она старалась забыть. В тот, который вычеркнула из памяти так тщательно, что убедила себя, будто его не было.

Это была её ахиллесова пята. Даже годы терапии не смогли вынуть из неё тот ужас. Про этот день она не рассказывала никому. Ни подругам, ни психологу. Ни отцу.

И вот она здесь.

Сегодня её школьный выпускной.

И она не была готова пережить его заново. Но, похоже, у её подсознания были другие планы.

В дверь постучали.

Полина вздрогнула и уставилась на дверь, не смея пошевелиться.

— Полина, ты проснулась? — раздался голос.

До боли знакомый. Родной. Немного певучий, тёплый, с домашней интонацией, которую она боялась забыть и всё же слышала иногда во сне.

Полина замерла. Подбородок задрожал. Губы — тоже. Она перестала дышать. Внутри всё оборвалось и поднялось к горлу.

За дверью снова послышалось:

— Ты платье померила? Я вчера так и не увидела тебя в нём.

Дверь начала открываться.

Полина хотела закричать, спрятаться, исчезнуть. Но тело будто приросло к стулу.

Дверь отворилась.

На пороге стояла мама.

Полина смотрела на неё, не мигая. В груди что-то сжалось до боли. Она хотела вдохнуть — и не смогла.

— Мама? — выдохнула она шёпотом.

И этот шёпот повис в воздухе, как тонкая нить между прошлым и тем, что не должно было происходить.

Полина смотрела на маму, не моргая. Ей казалось, что если она закроет глаза хотя бы на секунду, то всё исчезнет. Комната, утренний свет, запах дома — и мама. Особенно мама.

Женщина нахмурилась, вгляделась в лицо дочери. Уголки её губ дрогнули.

— Поля, ты чего? — тихо спросила она и шагнула ближе.

Тёплая ладонь легла на лоб. Прикосновение было лёгким, бережным, совсем как в детстве, когда Полина прибегала к маме с выдуманными болячками. Пальцы пахли мылом, а от рукава тянулся едва уловимый аромат теста.

Слёзы накатили мгновенно, горячие, неудержимые. Полина вцепилась в этот запах, как утопающая в последнюю опору. Блины. Мама всегда пекла их по утрам, по своему особенному рецепту, с хрустящими краешками и мягкой середкой.

— Поля, что случилось? — мамин голос стал тревожнее. — Тебе плохо? Может, таблетку?

Полина не ответила. Она резко подалась вперёд и обняла её. Сильно. Отчаянно. Так, будто между ними могла разверзнуться пропасть, и только это объятие удерживало их на краю.

Мама была живая. Тёплая. Настоящая.

Полина прижалась лицом к её плечу, вдохнула глубже. Слёзы пропитывали ткань, но она не отстранялась. Ей хотелось замереть в этом мгновении навсегда. Чтобы никто не входил, чтобы не звенел будильник, чтобы не наступал выпускной, чтобы не существовало ни вчера, ни завтра.

— Господи, да что с тобой? — мама мягко погладила её по спине. — Ты чего ревёшь?

Полина не могла ответить. Слова застревали в горле, как будто кислород испарился из легких и все вокруг стало невесомым. Она лишь покачала головой, боясь, что мама отстранится. Но та не спешила. Она обняла в ответ, слегка покачивая её, будто ребёнка.

— Всё будет хорошо, — прошептала мама. — Слышишь? Всё будет хорошо.

Полина зажмурилась. Ей было всё равно, что подумает мама. Всё равно, что это невозможно, что это бред, что так не бывает. Мама была рядом. Живая. Самая любимая. И злость, растерянность, страх — всё это отступило, растворилось в тёплой волне счастья, которая затапливала её изнутри.

Она отстранилась совсем чуть-чуть, только чтобы рассмотреть родное лицо. Высокий лоб, родинка над левой бровью, светлые глаза с морщинками в уголках. Полина смотрела жадно, впитывая каждую чёрточку, будто могла унести их с собой.

— Ну всё, будет, — мама улыбнулась. — А то глаза будут красные, как у кролика. Моя доча на выпускном должна быть красивой.

Полина судорожно вытерла слёзы. Нельзя пугать её. Для мамы этот день был обычным. Так пусть таким и останется.

— Я просто… — голос дрогнул. — Я так скучала.

Мама удивлённо моргнула.

— Когда? Мы же вчера весь вечер разговаривали.

Полина снова обняла её, уже не так сильно, но всё ещё не в силах отпустить.

— Неважно. Просто пообещай, что не уйдёшь.

— Куда я уйду из собственного дома? — мама тихо засмеялась и погладила её по волосам. — Ты перегрелась, что ли? Или это всё нервы перед выпускным?

— Наверное, — Полина кивнула.

Мама задержала на ней взгляд. В нём было столько любви, что Полине снова стало больно. Такая любовь не могла закончиться. Но она закончилась. Восемь лет назад.

— Платье давай померим, — мама отвлекла её от тяжёлых мыслей. — Вчера так и не увидела тебя в нём. Если что-то не так — исправлю, время ещё есть.

Она отошла к двери, но обернулась и скептически осмотрела лоб Полины. Взгляд задержался на воспалённом бугорке.

— Не трогай лицо, — строго сказала она. — Завтрак почти готов. Спускайся, пока блины тёплые.

И вышла, тихо затворив за собой дверь.

Полина осталась в комнате. Она стояла, прижав ладонь к груди, и всё ещё чувствовала тепло маминых рук. Потом подошла к кровати и медленно опустилась на край.

На лице сама собой появилась улыбка. Сначала робкая, недоверчивая, а затем — шире. Полина тихо рассмеялась. Смех вышел лёгким, звенящим, как у ребёнка. Она обняла себя за плечи и покачалась вперёд-назад, закрыв глаза.