Полина поняла, что отдохнула. Набралась сил. Выход из петли должен быть. Обязательно. Главное — чтобы хватило сил его отыскать. А силы теперь были. Пусть немного. Но были.

Полина потёрла глаза. Зевнула, прикрыв рот ладонью. Чай в чашке давно остыл — мутный, с тёмными разводами на стенках. Она допила. Поморщилась.

В дверь позвонили. Резко, нетерпеливо.

— Я открою! — крикнула мама из прихожей.

Полина встала. Медленно. Тело гудело, как после многих часов проведенных без движения. Она потянулась, плечи хрустнули. Оглядела гостиную: продавленный диван, ковёр с вытертым ворсом, телевизор бормочет что-то своё. Обычный вечер. Домашний. Тёплый.

И в этой обыденности вдруг что-то дрогнуло. Благодарность? Может быть. За этот день. За то, что можно просто сидеть на диване, пить остывший чай, слушать, как мама гремит на кухне. Рядом. Живая. Настоящая. Все эти годы Полина бежала от этого дома. От этих стен. От этих людей. А сейчас — сидела и никуда не бежала.

Мама вошла в гостиную. Лицо растерянное. Брови сдвинуты.

— Там парень пришёл. Твой одноклассник.

Полина замерла. Смотрела на маму. Ждала. Чего? Что та скажет ещё что-то? Объяснит? Но мама не знала. Просто стояла и смотрела.

Полина уже понимала кто. Внутри всё сжалось. Только не сейчас. Не так. Пусть этот день закончится тихо. Без сцен.

— Эдик? — спросила она. Голос сел.

Мама покачала головой.

— Нет. Андреем представился.

Полина втянула воздух. Закрыла глаза. Досчитала до пяти. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Надела тапки. Пушистые, тёплые, смешные. В них было безопасно.

— Я скоро, — сказала она.

И пошла к выходу.

Полина вышла на крыльцо и остановилась. Вечерний воздух — тёплый, густой, с запахом тополиной пыли и остывшего за день асфальта. Где-то за домами догорала полоска света. Небо ещё не потемнело до конца, но на востоке уже проступили первые звёзды — робкие, бледные, как будто их нарисовали акварелью на мокрой бумаге.

На ступенях стоял Андрей.

Он был без куртки, в одной рубашке, и, кажется, замёрз. Или просто держал руки в карманах, потому что не знал, куда их деть. Плечи напряжены. Спина прямая. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто пытался вспомнить, как она выглядит, чтобы потом не забыть.

— Привет, — сказал он.

Голос прозвучал тише, чем обычно. Без уверенности.

— Привет, — ответила Полина.

Она кивнула на лавочку. Старую, деревянную. Когда-то её выкрасили зелёной краской, но та давно облупилась, потемнела, и теперь лавочка была серо-бурой, с занозами и трещинами. Полина села на самый край. Провела ладонью по шершавой доске. Заправила прядь волос за ухо.

Андрей подошёл. Помедлил. Сел рядом. Не вплотную — между ними осталось с полметра. Может, чуть меньше. Он вытянул ноги, потом снова подобрал. Положил руки на колени. Потом убрал обратно в карманы. Полина смотрела на его руки и думала: он всегда так делал, когда нервничал. Прятал их. Будто боялся, что они его выдадут.

Он молчал. Смотрел на дорогу. На кусты сирени, которые разрослись и лезли на тротуар. На небо. Куда угодно, только не на неё.

Полина тоже не смотрела. Ждала. Что он скажет? Зачем пришёл? Она не знала. И боялась спрашивать, потому что ответ мог быть любым. И этот любой пугал больше, чем молчание.

Андрей начал издалека. Так, как начинают люди, которым нужно время, чтобы добраться до главного.

— На вручении Надя отличилась, — сказал он.

Полина чуть повернула голову. Надя. Отличница. Идеальная девочка с идеальными оценками и идеальной осанкой. Она всегда сидела на первой парте и тянула руку даже тогда, когда её не спрашивали.

— Речь сказала, — продолжил Андрей. — Скучную. Про то, как школа дала нам путёвку в жизнь. Про то, что мы должны быть благодарны учителям. Про то, что детство закончилось, но память останется. Елена Александровна хлопала так, будто ей самой медаль вручают. Аж ладони покраснели.

Полина усмехнулась. Одной стороной рта. Представила. Надя — с бумажкой в руках, с этой её интонацией примерной ученицы. Елена Александровна — с лицом человека, который наконец дождался триумфа.

— А потом Надюха напилась, — сказал Андрей.

Полина повернулась к нему. Теперь уже смотрела прямо.

— Что?

— Напилась, — повторил он. — Кто-то из пацанов притащил. Она сначала отказалась. А потом, видимо, решила, что раз детство закончилось, то можно. И началось.

Он замолчал. Потом добавил:

— Прямо при всех. В спортивном зале заблевала танцпол. На глазах у учителей. Елена Александровна сначала вокруг неё бегала, переживала. Воды принесла. Салфетки. А как приступ закончился — начала орать. Чуть аттестатом её не побила. Тем самым, где все пятёрки. Красный, с золотом.

Полина представила. Надя, склонившаяся над урной. Белый воротничок, перепачканный. Елена Александровна с перекошенным лицом. Смешно. Немного. А может, и нет. Может, грустно. Трудно сказать.

— Без тебя скучно было, — сказал Андрей. Он смотрел не на неё. На дорогу. На тени от листьев. — Мы хотели всем классом этот день встретить. Последний раз. Попрощаться с детством. Как говорится.

Полина молчала. Смотрела на дорогу. На тусклый свет фонаря, который мигал — то ярче, то тише. На тени, которые ветер гонял по асфальту.

— Я не пришла, — сказала она. — Потому что знала: мне там не рады.

Андрей дёрнул плечом. Будто от холода. Или от её слов. Открыл рот. Закрыл. Она краем глаза видела, как он сжал кулаки в карманах. Как напряглась челюсть. Как он хотел что-то сказать — про письмо, наверное, — но не решался. Слова застревали где-то в горле. Он сглатывал. Молчал.

Полина тоже молчала. Не помогала ему. Не подсказывала. Пусть сам. Если хочет — пусть скажет. Если нет — она не будет тянуть.

Так они и сидели. Вдвоём. На старой лавочке. Плечом к плечу, но всё ещё на расстоянии. Смотрели на небо, где проступали звёзды. Яркие, далёкие, равнодушные. И молчали. Потому что слова были не нужны. Или потому что их не было. Или потому что те слова, которые были, ещё не созрели. Не дозрели до того, чтобы их произнести вслух.

Где-то в доме хлопнула дверь. Мама, наверное. Полина не обернулась. И Андрей не обернулся. Они сидели. Смотрели на звёзды. И молчали.

Полина решилась. Внутри всё сопротивлялось. Каждая клетка кричала: не надо, не сейчас, зачем ворошить. Но она знала: если не сейчас, то когда? Если не ему, то кому? Андрей заслуживал знать правду. Не для того, чтобы ответить. Не для того, чтобы что-то изменить. Просто чтобы не терзаться. Не гадать. Не чувствовать вины за то, чего он не совершал.

Она глубоко вдохнула. Воздух был тёплый, с горчинкой. И начала.

— Я знаю, что письмо прочли. Со сцены. При всех.

Андрей заерзал на лавочке. Доски скрипнули. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Казалось, он сам не определился, как к этому относиться. Что чувствовать и говорить.

Полина не ждала ответа. Она говорила не для него. Для себя. Проговаривала то, о чём молчала столько лет. Слова шли медленно, как будто она вытаскивала их из глубокого колодца. По одному.

— Я влюблена в тебя с третьего класса.

Андрей повернулся к ней. Она не смотрела. Смотрела на дорогу.

— Тогда ты помог мне с контрольной. Дал ручку. Свою. Синюю. С колпачком, который грыз на уроке. А потом отнёс мою тетрадку учительнице. Как настоящий джентльмен. Мне тогда показалось, что это что-то значит. Для меня — значило. Для тебя, наверное, нет.

Она рассмеялась. Коротко. И покосилась на Андрея. Он улыбнулся. По-доброму. Открыто.

— Я этого совсем не помню, — признался он.

— Я знаю. Ты много чего не помнишь и о многом даже не подозревал.

Полина пожала плечами. Продолжила.

— Потом я всегда поглядывала на тебя на уроках. Всегда знала, где ты сидишь. Как ты сидишь. Что делаешь. Потом стала исписывать тетрадку твоим именем. На полях. В уголках. Иногда целые строчки. Думала, как будет здорово сблизиться с тобой. Как мы будем разговаривать. Как ты будешь смеяться над моими шутками. Как мы пойдём куда-нибудь вместе.