Только она начала проваливаться в дремоту, как тишину разрезал звук.

Противный. Резкий. До дрожи в зубах.

Будильник снова разрывался, будто решил во что бы то ни стало вытащить её из постели. Полина застонала и, не открывая глаз, нашарила его рукой. Нажала на кнопку. Раз. Другой. Звук не прекращался.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у неё.

Она рванула крышку будильника вверх, вытащила батарейки и швырнула их вместе с самим будильником в ящик прикроватной тумбы. Ящик с грохотом захлопнулся. Наступила тишина. Полина выдохнула и прижала ладонь к лицу.

«Кто вообще мог поставить такой ужасный звук на будильник?»

Утро — самая важная часть дня. Она это знала слишком хорошо. В её московской квартирке всё было иначе: умная колонка мягко сообщала точное время, желала приятного дня и включала что-нибудь из классики. Спокойно. Без насилия над ушами. А здесь… здесь всё не так.

Полина приподнялась на локтях и огляделась. Комната была не убрана. На столе лежали раскрытые тетради, ручки, карандаши, мятый листок с чьими-то каракулями. В углу стоял старый компьютер — с маленьким экраном и огромным, пузатым монитором. Такой же был у неё когда-то. Давным-давно. Его выкинули, когда она ещё училась в университете. Она сама помогала отцу выносить его на помойку.

Полина нахмурилась. В висках застучало.

Что-то не то.

Что-то очень, очень неправильное.

Она хотела подумать, но мысли путались. Веки наливались тяжестью, лоб побаливал. Хотелось спать. Хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. Полина снова откинулась на подушку, уставилась в потолок с тонкой трещинкой в углу и принялась вспоминать.

Она ехала на похороны Андрея. Это было вчера. Или не вчера. Перед этим звонил отец. Голос у него был глухой, усталый. «Андрей погиб. Похороны послезавтра». Потом она собрала сумку. Потом машина. Дорога. Знак «Подгорск». Солнце слепило, и она надела очки.

А потом — визг тормозов.

Резкий, металлический, раздирающий воздух. Удар в пассажирскую сторону. Машину закрутило. Скрежет. Стекло. Подушка. Боль.

Полина вздрогнула и резко села.

Сердце колотилось. Дыхание сбилось. Она снова оглядела комнату. Всё выглядело знакомым и чуждым одновременно. Словно кто-то собрал её прошлое по кусочкам и расставил вокруг, чтобы она поверила. Или чтобы запуталась.

Она потерла лоб и тут же почувствовала припухлость. Прямо посередине. Кожа была горячей, натянутой.

Полина встала с кровати. Ноги слушались плохо, но удержали. Она подошла к узкому напольному зеркалу, стоявшему у стены.

По краям на нём были налеплены наклейки из жвачек. Яркие, с голограммами, с какими-то героями мультиков. В её детстве продавались такие жвачки, а внутри — бонусом — наклейка. Она собирала коллекцию, клеила их на зеркало. Сначала аккуратно, по краям, потом — как придётся.

Полина помнила, что это зеркало разбилось. Отец делал ремонт и случайно задел его стремянкой. Тогда она уже уехала из города и училась в университете. Ей даже не было жалко.

Но сейчас зеркало стояло перед ней. Целое. И каждая наклеечка была на своём месте.

— Быть не может, — прошептала Полина. — Бред какой-то.

Она уставилась на себя и замерла.

Из зеркала на неё смотрела девчонка с длинными спутанными волосами. Они пушились, электризовались, торчали в стороны. Никакой чёлки, никакого глубокого чёрного цвета. Прежний цвет волос. Прежняя причёска. Прежнее лицо.

Полина подошла ближе, всматриваясь в каждую черту.

Она будто помолодела. И пополнела. Черты стали мягче, скулы — не такими острыми, кожа — бледной, с заметными порами. Она уже забыла, что когда-то была такой.

Это было страшное, пугающее чувство — будто ты не ты. Твоё отражение врёт. Будто кто-то подменил её изнутри, оставив снаружи чужую оболочку.

Полина потрогала свои руки, волосы, скулы. Это она. Сомнений нет. Она, но из прошлого.

В горле поднялся ком. Голова слегка закружилась. Всё выглядело реальным и невероятным одновременно.

Она перевела взгляд вниз. На ней была пижама — розовая, с зайчатами. Та самая, из подростковых лет. У кровати стояли пушистые домашние тапки.

Полина тихо рассмеялась. Смех вышел нервным, сухим, без настоящего веселья. Она не понимала, что происходит.

А потом увидела его.

Прыщ.

Красный, налившийся, расположенный ровно посередине лба. Он неприятно тянул, мешал, возвышался над кожей.

Полина выругалась сквозь зубы.

Она уже забыла, что такое проблемная кожа. Забыла, сколько сил уходило на борьбу с высыпаниями, на маски, примочки и бесконечные переживания перед зеркалом. Взрослая Полина ходила к косметологам, ухаживала за собой, соблюдала диету, сдавала анализы. А эта девчонка в отражении, похоже, даже не помнила, что такое тональный крем.

Полина снова оглядела комнату.

Старые тетради. Компьютер с пузатым монитором. Пижама. Зеркало. Прыщ.

Она вдруг осознала всё с пугающей ясностью.

Она находится где-то в далёком прошлом. И не понимает, почему это произошло. И почему всё настолько реально.

За окном медленно светлело. Где-то за стеной тикали часы. Пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо домашним. И от этого запаха становилось ещё тревожнее.

Полина стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как внутри разрастается холодное, липкое осознание: случилось что-то, чего она не может объяснить. И это что-то — только начинается.

Полина стояла посреди комнаты, сверля взглядом своё отражение. Прыщ на лбу пульсировал, будто жил собственной жизнью, и это бесило её до белого каления. Она машинально, как много лет назад, направилась к комоду. Руки сами потянулись к верхнему правому ящику.

Внутри царил бардак. Полина торопливо зашарила ладонью среди вещей, надеясь отыскать мазь от прыщей. Пальцы натыкались то на старые резинки для волос, то на смятые бумажки, то на какие-то фантики. Сердце колотилось часто-часто.

«Это всё сон, — уговаривала она себя. — Просто сон. Или розыгрыш. Или какая-то дурацкая галлюцинация. Сейчас всё прекратится».

Она хотела верить в это так сильно, что почти поверила. Почти. Но запах пыли, шершавая ткань старого ковра под босыми ногами и липкое прикосновение пластиковых мелочей в ящике были слишком настоящими.

Под ладонь попалась валентинка. Полина вытащила её и поднесла к глазам. Белый плюшевый мишка, нарисованный на глянцевой бумаге, поблескивал серебристыми блёстками. Внизу алело нарисованное сердечко. На обратной стороне — неровная надпись: «Андрею».

Полина сглотнула. Она хотела подарить эту валентинку Андрею на день святого Валентина, но так и не решилась. Валентинка осталась лежать в комоде, как немой укор. И вот снова попалась ей в руки. Полина смяла её в комок и швырнула в сторону мусорной корзины у письменного стола. Бумажный комок ударился о край и с тихим шорохом упал внутрь. С меткостью у нее всегда было хорошо.

Мазь нашлась на дне ящика. Маленький тюбик с облезшей этикеткой. Полина схватила его и подбежала к зеркалу, выдавливая густую белую массу на палец. Она нанесла её на прыщ толстым слоем, будто этим можно было спрятать его существование. Слой лёг неровно, жирно. Отражение смотрело на неё с укором.

Этот прыщ унижал её. Полине казалось, что он — единственное, что видят все вокруг. Что из-за него она кажется нелепой, глупой, некрасивой. Сейчас ей было двадцать девять? Нет. Сейчас ей было семнадцать. И это ощущение она помнила слишком хорошо.

Полина отвернулась от зеркала и пошла в ванную. Ванная примыкала прямо к её комнате — отец сделал отдельный санузел, когда ей было четырнадцать. Сам он любил читать газету в своём, не спеша, а ей оставил этот уголок для уединения. Тогда это казалось чудом. Сейчас — ещё одной деталью прошлого, которая так некстати ожила.

Она намочила виски холодной водой, оперлась ладонями о края раковины и посмотрела в маленькое зеркальце. Глаза в отражении были испуганные, покрасневшие. Волосы топорщились в разные стороны.