Она замолчала. Вспомнила. Тетрадку в клетку. Синие чернила. Аккуратные буквы: Андрей. Андрей. Андрей.

— Но чем больше я мечтала, тем больше понимала, что отдаляюсь. Любое твоё присутствие рядом делало меня немой. И неуклюжей. Я не могла связать двух слов. Руки тряслись. Я замирала на месте, когда ты оказывался рядом. Как проклятие какое-то.

Андрей слушал. Не перебивал. Смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд. Но не поворачивалась.

— Однажды на физкультуре, в девятом классе, ты подал мне мяч. Он укатился. Ты догнал его, поднял и протянул мне. Просто протянул. А я замерла. Стояла и смотрела на твою руку. И не могла ничего сказать. Даже «спасибо». Коленки тряслись. Потом я убежала в раздевалку. И заплакала. Как маленький ребёнок. Я чувствовала себя такой дурой глупой, так себя ругала. Так стыдно. Я ненавидела себя за это.

Она замолчала. Ждала, что он скажет. Что-нибудь. Всё равно что.

— Это не было глупо, — сказал Андрей.

Полина повернулась к нему.

— Правда?

— Правда. Мне даже льстит это. Так меня ещё никто тайно не обожал.

Он улыбнулся. И она улыбнулась в ответ. Оба рассмеялись. Тихо, негромко. И от этого смеха что-то отпустило. Внутри стало легче. Как будто она сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который таскала с третьего класса.

— Ты моя первая любовь, — сказала Полина. — Я тебя никогда не забуду.

Андрей помолчал. Потом сказал:

— Тебе нужно было рассказать мне. Тогда. Раньше. О том, что ты чувствуешь.

— Я боялась.

— Чего?

— Тебя. Себя. Того, что ты скажешь «нет». Или «да». Или ничего. Я не знала, что страшнее.

Андрей смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Ты красивая. И милая. Может, у нас бы что-то получилось.

Полина почувствовала, как щёки загорелись. Она опустила глаза.

Андрей встал. Полина встала тоже. Они стояли друг напротив друга. Между ними — полшага. Может, меньше.

— Мне очень не по себе, — сказал Андрей. — От того, что твои чувства вот так раскрылись. При всех. Мне жаль. Честное слово.

Полина шагнула вперёд. Встала на цыпочки. Обняла его за шею. Андрей опешил. Замер. Потом положил руки ей на талию. Тепло. Осторожно.

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты хороший парень. И за то, что подарил мне такие сильные чувства. Пусть даже безответные.

Андрей молчал. Потом сказал:

— Если бы ты призналась раньше, многое бы изменилось.

Полина покачала головой.

— Вряд ли. Будущее не изменить.

Она улыбнулась. Грустно. Но по-настоящему.

— Наступит завтра. И ты меня забудешь.

— Нет, — сказал Андрей. — Не забуду. Это я могу обещать точно.

Он помолчал. Потом добавил:

— Это было самое искреннее и трогательное признание в любви в моей жизни.

Полина улыбнулась. Ничего не сказала. Только кивнула.

Андрей попрощался. Развернулся. Пошёл по дорожке к калитке. Ночные тени ложились ему под ноги, выползали из-за кустов, тянулись за ним, как длинный шлейф. Полина смотрела ему вслед. Долго. Пока его фигура не растворилась в темноте. Пока не остался только звук шагов. Потом и он стих.

Полина стояла на крыльце. Одна. В темноте. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Что-то, что она держала в себе столько лет. Оно уходило. Медленно. Но уходило.

Полина вернулась в дом. Тихо прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить отца, который, наверное, уже спал у себя в комнате. В прихожей было темно, только из кухни пробивалась полоска света.

Она прошла на кухню. Мама стояла у раковины, мыла чашку. Медленно, будто не спешила. Может, ждала. Может, просто тянула время.

— Я спать, — сказала Полина.

— Спокойной ночи, — ответила мама.

Она не спросила, кто приходил. Не спросила, зачем. Просто вытерла руки о полотенце и посмотрела на дочь. Долгим, тихим взглядом. Полным чего-то, что не нуждалось в словах.

Полина кивнула. И пошла в гостиную.

Диван ждал её. Продавленный, с подушками, которые давно потеряли форму. Полина легла. Укрылась пледом до подбородка. Уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё, домашним. Глаза слипались. Она не успела додумать ни одной мысли. Просто провалилась. В мягкое, тёплое, без сновидений.

Полина проснулась от звука будильника. Мелодия из детства — тонкая, тягучая, как ниточка из бабушкиной шкатулки. Она уже стала родной. Привычной, как старые тапки, как скрип половиц, как мамины блины по утрам. Полина лежала с закрытыми глазами и слушала. Не злилась. Не вздрагивала. Просто слушала, как слушают дождь за окном или стук собственного сердца.

Потом протянула руку и выключила его. Пластиковый корпус, гладкий и тёплый, лёгкий. Она взяла будильник в руки. Поднесла к лицу. Розовый, круглый, с белыми кнопками. Циферблат смотрел на неё равнодушно.

— Сколько ещё раз? — спросила Полина тихо. — Сколько ещё раз мне просыпаться под эту мелодию?

Будильник молчал. Стрелки двигались. Секундная — с тихим щелчком. Раз. Другой. Третий.

Полина вздохнула. Вернула его на тумбу. Рядом с тумбой — ковёр с вытертым ворсом, тапки, пушистые, розовые с зайчатами. Всё как всегда. Снова комната. Розовые обои в цветочек. Узкое зеркало с наклейками. Стол с раскрытыми тетрадями. Ручки, карандаши, старый компьютер с пузатым монитором. Всё на своих местах. Снова день выпускного. Тот же самый.

Полина потянулась. Плечи хрустнули. Она села на кровати, свесив ноги. Пошевелила пальцами. Пол холодный, но это было приятно. Отрезвляло. С первыми минутами пробуждения она уже знала, что будет делать. Сегодня будет ещё одна попытка. Седьмая. И она проведёт её по новым правилам.

За дверью послышался мамин голос:

— Поля, вставай! Выпускной проспишь!

Голос бодрый, тёплый, с ноткой суеты. Полина улыбнулась. Ей вдруг стало хорошо от этого голоса. Раньше он раздражал. Казался чужим, далёким, из другой жизни. А сейчас — согрел. Как одеяло.

— Уже собираюсь! — крикнула она.

Встала. Подошла к зеркалу. Взгляд невольно скользнул к наклейкам. Многочисленные, яркие, с голограммами и блёстками. Она собирала эту коллекцию долгие годы. Каждая наклейка — из жвачки. Такие продавались в её детстве. Полина проводила по ним рукой. Пальцы касались гладкой поверхности. Где-то наклейка отклеилась, где-то обтрепалась. Но всё равно держалась. Мило. Правда мило.

Потом проверила прыщик. Ну конечно. На месте. Тот же самый. Красный, налившийся, аккуратно посередине лба. Полина поморщилась. Взяла мазь. Отыскала тюбик в ящике комода. Выдавила немного на палец. Намазала. Толстым слоем. Пусть. Это не важно.

Потом пошарила по другим ящикам. Медленно, без спешки. Время ещё терпит. В самом дальнем, под стопкой старых футболок, нащупала маленькую коробочку. Деревянную, с выцветшей крышкой. Полина прижала её к груди. Села на кровать. Открыла.

Внутри — вещицы. Незатейливые, простые. Она собрала эту коробочку после последнего звонка, перед экзаменами. Тогда казалось — на память. А потом забыла. На годы.

Первое, что она достала, — ручку. Синюю, с обгрызенным колпачком. Ту самую, которую ей однажды отдал Андрей. В третьем классе. На контрольной. Полина тогда забыла свою дома, и он протянул ей свою. Молча. Просто положил на парту. Полина засмеялась. Тихо, сама себе. Наивность. Но это было и странно, и мило одновременно. Она держала эту ручку в руках и чувствовала, как что-то знакомый трепет разливается в груди.

Потом нашла валентинку. Белый Мишка с сердечком. Поблёскивающий. Ту, которую она так и не решилась вручить Андрею в пятом классе. Бумага пожелтела. Края помялись и кое-где потрескались. Полина провела по ней пальцем. Медленно. Аккуратно. Как по чему-то хрупкому.

Дальше — заколочки. Маленькие, с бабочкой из бисера. Оксана подарила ей на день рождения. Где-то в шестом классе. Полина чуть не расплакалась. Бабочки поблёкли, но держались. Как и сама дружба.

Она взяла в руки цветное фото. Старое, напечатанное, с выцветшими краями. На нём — две девчонки. Лет по восемь. Держатся за руки. Улыбаются. День рождения Оксаны. Полина с родителями тогда подарили ей торт и надувные шары. Они были такие классные. Такие счастливые. Полина погладила фото. Улыбнулась. Вот что стоило унести с собой во взрослую жизнь. А не обиду. Не стыд. Не злость.