Он шагнул к Евпатию и посмотрел ему прямо в глаза. Его голос был тихим, но в нём звенела та самая сталь, которая делала его князем.

— Но я не хочу умирать, Евпатий. И я не хочу, чтобы умирали мои люди. Я не хочу, чтобы их крики смешались с теми, что уже звучат у меня в голове. Я не хочу, чтобы их жёны оплакивали их так, как мы оплакивали наших.

Евпатий сжал челюсти. По его виску пробежала жилка.

— Что ты предлагаешь? Сидеть здесь и ждать? Пока они дойдут до Владимира? Пока они сожгут всю Русь? Может, тогда мы ударим?

— Тогда мы ударим так, что они никогда не забудут, — сказал Олег. — Но не сейчас.

Он подошёл к печи, взял с земли длинную щепку и ткнул ею в угли. Те вспыхнули, бросив на лица жаркий, оранжевый свет.

— Ты говоришь — я хочу ударить. И я тебя понимаю. Я сам хочу ударить. Но я хочу ударить так, чтобы они запомнили этот удар навсегда. Не чтобы погибнуть с честью, Евпатий. А чтобы победить.

Он повернулся к Евпатию.

— Сейчас у нас нет ни людей, ни оружия, ни подготовки, чтобы бить в открытую. Если мы выйдем сейчас — мы умрём. Мы убьём десятерых — и погибнем сами. А что потом? Кто продолжит? Кто отомстит за нас?

— Я не хочу, чтобы кто-то мстил за меня, — сказал Евпатий. — Я хочу мстить сам.

— А я хочу, чтобы ты жил, — ответил Олег. — Я хочу, чтобы ты мстил долго. И много. И не как герой, который гибнет в первом же бою, а как воин, который будет бить их месяц за месяцем, год за годом, пока их не останется ни одного на этой земле.

Он замолчал и положил руку Евпатию на плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.

— Ты нужен мне живым, Евпатий. Ты нужен этим людям живым. Ты нужен Рязани живым. Не мёртвым героем — живым воином. Понял?

Евпатий смотрел на него долго. В его глазах всё ещё горела ярость, но рядом с ней уже появилось что-то другое. Уважение. Понимание.

— Ты говоришь как князь, — сказал он наконец. — Я привык к другим князьям. Они говорили: «Идите и умрите». Ты говоришь: «Живите и побеждайте». — Он усмехнулся, невесело, но искренне. — Это трудно принять. Но я попробую.

— Попробуй, — сказал Олег. — А когда придёт время — мы ударим вместе. Я обещаю тебе.

Евпатий кивнул. Он поднялся и пошёл к выходу, но на полпути остановился и обернулся.

— Я буду ждать, княже. Но недолго. Иначе я ударю. С тобой или без тебя.

— Месяц — и мы ударим вместе, — ответил Олег.

Евпатий вышел. Олег остался один. Он смотрел на угли, и мысли его текли медленно, как зимняя река подо льдом.

Коловрат. Тот самый. Легенда. Герой, о котором будут петь песни. А теперь — мой союзник. И моя ответственность.

Если я позволю ему умереть — я потеряю не только воина, я потеряю символ. А символы, когда они живы, сильнее армий.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны.

Месяц. Я обещал ему месяц. Значит, у меня есть ровно месяц, чтобы сделать из этой горстки людей армию, способную бить врага не числом, а умением. И чтобы Коловрат, у которого горят глаза, увидел, что его ярость не слепа — она станет оружием.

Он усмехнулся и вышел из землянки.

В тот же день, до выступления групп, Олег собрал женщин у костра. Ульяна стояла рядом, держа в руках кусок готового войлока — плотного, тёплого, пахнущего мокрой овцой и дымом. Она уже научилась валять его так, что войлок получался ровным и крепким.

— Войлок, — сказал Олег, беря кусок из её рук. Ткань была тяжёлой, почти негнущейся, но удивительно тёплой на ощупь. — Вы уже знаете, как его делать. Ульяна научила. Теперь нужно, чтобы каждый боец получил по войлочному плащу. И каждому разведчику — войлочные онучи. И малахаи. Войлок держит тепло, даже когда мокрый. В этом можно спать на снегу и не замёрзнуть.

— Из чего делать-то? — спросила одна из женщин, молодая вдова с ребёнком на руках. — Овец-то почитай что и не осталось. Кого съели, кого монголы угнали.

— Старые тулупы, — ответила за Олега Ульяна. — Рваные овчины, которые уже ни на что не годны. Распускаем их, вычёсываем шерсть и валяем заново. Работа долгая, но сделать можно. Я покажу ещё раз.

И она показала. Женщины собирались у костра и работали до темноты — чесали шерсть деревянными гребнями, раскладывали её тонкими слоями, смачивали водой и валяли, катали, мяли до тех пор, пока из рыхлой массы не рождался плотный, почти негнущийся войлок. Руки у них краснели от холода и воды, трескались до крови, но они не жаловались. Они пели. Тихо, вполголоса, чтобы не услышали дозорные, но пели — старые, протяжные песни, которые пели ещё их бабки. И от этих песен веяло теплом.

К концу дня первые плащи были готовы. Жданко, примерив свой перед уходом в разведку, долго оглаживал его ладонями, пробовал на вес, подносил к лицу, вдыхал запах.

— Тепло, — сказал он наконец с каким-то детским удивлением. — Как в печке. Только колючее немного. И пахнет… бабушкой.

— Ничего, — усмехнулась Ульяна, подтыкая края. — Почешешься. Зато не замёрзнешь.

— Я готов, княже, — сказал Жданко, поворачиваясь к Олегу. — Хоть сейчас в путь.

— Вот и иди, — ответил Олег. — И возвращайся.

Жданко кивнул и вышел в морозную ночь.

Отряды ушли затемно, растворились в сером предрассветном сумраке, как тени растворяются в сумерках. Жданко, уходя, обернулся и махнул рукой — коротко, по-мальчишески. Олег стоял у ворот лагеря — двух старых сосен, между которыми была натянута верёвка с колокольцами, — и смотрел им вслед, пока последний силуэт не растаял за деревьями. Потом развернулся и пошёл обратно.

Он остался ждать. И это ожидание было тяжелее любого боя.

Прошла неделя. Группы ушли в лес, и лагерь замер в ожидании. Жизнь шла своим чередом — строили, охотились, лечили.

Землянки утепляли мхом. Тихон с мужиками уходили в лес затемно и возвращались с огромными мешками, полными серого, пахнущего сыростью и грибами мха. Его драли со старых пней, с поваленных стволов, собирали в оврагах — везде, где он рос густо и плотно. Потом женщины набивали мох в щели между брёвнами, утрамбовывали, затыкали каждый зазор, каждую скважину. Внутри землянок становилось теплее. Но и этого казалось мало.

— Двойные стены, — сказал Олег Тихону, когда они стояли у одной из землянок, глядя, как из щелей сочится пар. — Обшиваем землянку изнутри ещё одним слоем брёвен, а между ними — мох. Воздух между стенами — лучший утеплитель.

— Где ж мы столько леса возьмём? — проворчал Тихон, но в глазах его уже загорелся строительный азарт.

— Лес вокруг. Рубите. Только не рядом с лагерем — дальше, у оврага. И валите деревья подальше от троп. Чтобы со стороны не было видно просек.

К концу недели первая землянка с двойными стенами была готова. Тихон сам зашёл внутрь — проверить, постоять, оценить. Вышел он с таким лицом, словно увидел чудо.

— Тепло, — сказал он, разводя руками. — Как в тереме! Сиди хоть без порток, не замёрзнешь!

Люди заходили в новую землянку по очереди, как в храм. Трогали стены, качали головами, улыбались. И в этих улыбках Олег видел то, что было дороже любого золота: надежду.

В середине января заболел Отче. Старый монах-лекарь, которого все в лагере звали просто по имени, потому что он сам так велел. «Не надо мне "отец", — говорил он, когда кто-то пытался величать его по чину. — Я не игумен. Я просто монах. Зовите Отче — и дело с концом». Он был из рязанской обители, чудом уцелевшей при штурме, и когда монголы ворвались в город, он не побежал — остался с ранеными. Его вытащили дружинники Мирослава, полуживого от дыма, с обожжёнными руками. И с тех пор он лечил всех, кто попадал в лагерь.

Он простудился, ухаживая за ранеными. В лазарете — старой землянке, которую ещё не успели перестроить с новыми печами и куда приходилось ходить через холодный переход, — гулял сквозняк. Отче не замечал его, пока не начал кашлять. Сначала просто покашливал, отмахивался, говорил: «Ерунда, пройдёт». Потом слёг.

Олег пришёл к нему в землянку, когда уже было ясно: дела плохи.