— Пока мы не будем готовы. Пока у нас не будет достаточно оружия, людей, информации. А пока ты будешь делать то, что умеешь лучше всего.

— Что?

— Убивать. Тренировать воинов. Ты лучший боец, какого я знаю. Научи их. Я дам тебе людей — самых сильных, самых упорных. Сделай из них армию.

— А ты?

— А я буду делать то, что умею. Планировать. Снабжать. Искать слабые места врага. И когда придёт время — мы ударим вместе.

Евпатий помолчал. В его глазах боролись ярость и уважение.

— Месяц, — сказал он наконец и протянул руку. — Не больше. Через месяц я ударю. С тобой или без тебя.

— Месяц, — согласился Олег и пожал его руку. Ладонь у Евпатия была твёрдой, сухой, горячей. Ладонь воина. Ладонь союзника.

Ночью Олег стоял у ручья и смотрел на звёзды. Мороз крепчал. Снег под ногами скрипел особенно громко. Где-то далеко, в одной из землянок, наверное, всё ещё не спал Евпатий. Думал о мести. Готовился. Привыкал к мысли, что месть должна быть холодной.

Коловрат. Тот самый. Легенда. Герой, о котором будут петь песни. А теперь — мой союзник. История переписывается прямо здесь, в этом мёрзлом лесу, под этими равнодушными звёздами.

Он усмехнулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Завтра начиналась работа. Завтра начиналась холодная месть.

А где-то на востоке, в сожжённой Рязани, под старой берёзой, княжеский меч с серебряной насечкой ловил звёздный свет и ждал. Ждал, когда за ним придут.

Январь перевалил за середину, а морозы только крепчали. По ночам деревья трещали от стужи, и этот звук — резкий, как выстрел, — заставлял дозорных вздрагивать и хвататься за оружие. Днём становилось чуть теплее, но ветер, гулявший между сосен, пробирал до костей даже в войлочном плаще. Снег лежал повсюду — тяжёлый, плотный, скрипящий под ногами. Он укрыл землянки, припорошил частокол, смягчил очертания деревьев, превратив лес в сказочное царство. Но сказка эта была суровой. Холодной. Безжалостной.

Олег стоял рядом с землянкой и осматривал окрестности. Олег стоял и думал. Думал о том, сколько ещё людей прячется сейчас в лесах — таких же, как те, кого они уже нашли. Замёрзших, голодных, перепуганных. О том, что каждый день промедления может стоить кому-то жизни. О том, что монголы где-то рядом — их разъезды всё ещё рыщут по трактам, и страх, который они посеяли, до сих пор висит в воздухе, как запах гари после пожара.

Две недели назад нас было чуть больше сотни. Теперь — почти три сотни. А начиналось всё с семерых. Но этого мало. Нужно больше. Гораздо больше.

Отряды ушли в лес уже давно — Жданко, Корней, Лют и Щур искали выживших по всем направлениям, которые наметили на прошлом совете. Олег помнил тот разговор: карта на столе, тревога в голосе Евпатия, кряканье Тихона над словом «лыжи». Теперь лыжи были сделаны, люди ушли, а он остался ждать. И это ожидание было тяжелее любого боя.

Он повернулся и пошёл к землянке, где его ждали оставшиеся командиры — Евпатий, Мирослав, Тихон, Еремей, Добран. Совет на этот раз был коротким: нужно было решить, чем занять людей в лагере, пока поисковые группы не вернулись.

В землянке было тепло, пахло дымом и хвоей. Мирослав, ещё бледный и нетвёрдо держащийся на ногах, сидел у стены — раны заживали, но три стрелы, одна у сердца, не забываются за пару недель. Евпатий сидел у печи, сложив руки на коленях.

— Пока отряды ищут людей, — сказал Олег, усаживаясь, — мы должны готовить лагерь к приёму. Если приведут ещё полсотни — где они будут жить? Где спать? Чем питаться? Тихон, сколько землянок ты сможешь поставить за неделю?

— Если дашь людей — три, — ответил Тихон, почесав затылок. — Может, четыре. Брёвна есть, мох есть, руки есть. Надо только, чтобы никто не отвлекал.

— Не отвлекут. Еремей, что с запасами?

— Держимся, — старый тиун пожевал губами. — Зерно пока есть. Мясо — Тур постарался. Соли достаточно. Но людей всё больше, княже. Если так пойдёт — к весне придётся снова идти на пепелище, искать, что уцелело.

— Сходим, — кивнул Олег. — А пока — работаем.

Совет закончился быстро, и Олег вышел из землянки. Ждать без дела он не умел.

Он начал обход с кузни. Доброга уже был на ногах — его молот стучал ровно и мощно, как сердце огромного зверя. Рядом с ним работал Горислав, а у горна хлопотали Семён и Васятка. В кузне было жарко, пахло окалиной и горячим металлом. На лавке у стены лежали готовые изделия — наконечники, наручи, «чеснок», несколько мечей.

— Доброга, — сказал Олег, входя, — как дела?

Кузнец отложил молот и вытер пот со лба. Лицо его, чёрное от сажи, осветилось усталой, но довольной улыбкой.

— Наконечники делаем по два десятка в день, княже. Ещё наручи — две пары за вчера. И «чеснок» — его проще, его Васятка уже сам куёт, я только проверяю. А мечи… мечи — сложнее. Один меч — это три дня работы. Но я сделал пять штук за эту неделю. Все — с двойной закалкой, как ты учил. Попробуй.

Олег взял один из мечей, взвесил в руке. Баланс был хорошим — клинок казался продолжением руки. Лезвие отливало синевой, и по нему шёл едва заметный узор — следы многослойной ковки. Он рубанул воздух — меч запел тонко и чисто.

— Хорош, — сказал он. — Очень хорош. А как Горислав? Справляется?

Горислав, услышав своё имя, отложил молот и выпрямился. Он почти не разговаривал — только работал. Но сейчас, кажется, решил ответить.

— Справляюсь, княже, — сказал он глухо. — Руки помнят. Я… я зла на тебя не держу. За тот разговор. Ты прав был. Я просто устал тогда. Сильно устал. И боялся.

— Я знаю, — ответил Олег. — Ты просто устал и испугался. Это нормально. Со всеми бывает. Главное — ты здесь. Работаешь. Это важно. Без тебя мы бы не справились.

Горислав кивнул и снова взялся за молот. Но Олег заметил, что плечи его распрямились. Чуть-чуть. Но распрямились.

Он вышел из кузни и направился к кожевенной мастерской, которую устроили под навесом у ручья. Там работал старый кожевенник Добромысл с сыновьями. Увидев князя, он вытер руки о фартук и поклонился — не подобострастно, а с достоинством мастера.

— Как кожа? — спросил Олег.

— Хорошая кожа, княже. Из той шкуры, что охотники принесли, я сделал десяток колчанов и пять пар сапог. Ещё наручи кожаные — три пары. Работы много, но мы справляемся. Сыновья помогают.

— А сыновья как? Старший, я смотрю, уже сам работает?

— Старший уже сам кроит, — с гордостью ответил кожевенник. — Младший пока учится, но старается. Руки у него хорошие, только опыта мало.

Олег посмотрел на парней — крепких, молчаливых, работавших с той же угрюмой основательностью, что и отец. Они были похожи на два молодых дуба — сильные, кряжистые, надёжные.

— Молодцы, — сказал он. — Продолжайте. Кожа нам нужна — без кожи ни сапог, ни доспехов, ни колчанов. Всё, что сделаете, — в дело пойдёт.

— Будет, — кивнул кожевенник. — Только шкур побольше бы. А то охотники приносят, но мало.

— Будут шкуры. Охотники стараются. Тур вон лося добыл — целую тушу приволок.

— Лось — это хорошо, — оживился кожевенник. — Лосиная кожа — крепкая. На сапоги — самое то.

Олег пошёл дальше — к землянкам, где жили женщины и дети. Ульяна, вдова Фрола, сидела у входа и перебирала травы. Рядом с ней на охапке лапника лежали несколько больных — те, кто подхватил простуду в последние дни. В воздухе пахло сушёной мятой и зверобоем.

— Как они? — спросил Олег, опускаясь рядом.

— Двое поправляются, — ответила Ульяна, не поднимая головы. Её пальцы ловко перебирали сухие листья. — А вот третьего… — Она замолчала.

— Что?

— Старик из тех, кого Корней привёл. Он слишком слаб. Я даю ему отвар, но… — Она покачала головой. — Боюсь, не вытянет. Лёгкие у него слабые.

Олег посмотрел на старика. Тот лежал, укрытый овчиной, и дышал тяжело, с хрипом. Лицо его было бледным, глаза закрыты. На вид ему было лет семьдесят, может, больше.

— Делай что можешь, — сказал Олег. — Ты хороший лекарь, Ульяна. Отче гордился бы тобой.