— Добран, — тихо позвал Евпатий. — Ты тоже это чувствуешь?

— Чувствую, боярин. — Голос старого следопыта был спокойным, но в нём слышалась напряжённая нотка. — Уже час, как чувствую. Они идут за нами с того самого ручья. Я их не вижу. Но они есть. Может, трое. Может, пятеро. Может, больше.

— Почему не нападают?

— А зачем? — Добран усмехнулся. — Мы идём туда, куда им нужно. Они просто смотрят. И ждут.

— Чего?

— Приказа. Или ошибки. Если мы ошибёмся — они ударят. А пока — просто ведут. Как волки ведут стадо к обрыву.

Евпатий поёжился. Не от холода — от ощущения, что за ним следят. Он привык к открытому бою, к честной рубке лицом к лицу. Но это — это было что-то другое. Лесная война. Теневая. Невидимая.

— Как лешие, — пробормотал он. — Их воспитали те кто знает этот лес. Какие молодцы.

— Кто бы они ни были, — тихо ответил Добран, — они знают своё дело. Я сорок лет хожу по лесу, боярин. Но так, как они, не умею. Они движутся бесшумно. Не ломают веток. Не оставляя следов. Я чувствую их только потому, что сам старый. А молодой бы и не заметил.

Он замолчал, вглядываясь в темноту между стволами.

— Они ведут нас. И делают это так, что мы даже не можем понять, куда именно. След петляет. Раздваивается. Исчезает на камнях. Я уже дважды думал, что потерял его. Но каждый раз — вот он, снова. Как будто кто-то хочет, чтобы мы шли. Но не хочет, чтобы мы знали — куда.

Евпатий стиснул зубы. Ему было не по себе. Но вместе с неуютностью в нём росло и что-то другое. Уважение. Те, кто скрывался в этом лесу, знали, что делают. Это была не горстка беглецов. Это была сила.

Однажды из-за деревьев бесшумно вышли люди. Они словно выткались из зимнего воздуха, из серых теней, из самого леса. Серые плащи с бахромой, луки наготове — но не подняты. Лица — спокойные, без страха, но и без наглости. Евпатий насчитал шестерых.

Один из них — жилистый, с обветренным лицом и старым шрамом через всю левую щёку — вышел вперёд. Поднял руку в останавливающем жесте.

— Стой, — сказал он. Голос его был спокойным. — Кто такие? И куда путь держите?

— Я — Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, — ответил Евпатий, сдерживая коня. — Со мной дружина моя — двадцать три человека. Мы идём из Чернигова. Ищем тех, кто выжил.

— Зачем?

— Чтобы мстить вместе

Человек со шрамом помолчал, оценивая.

— Жди здесь, — сказал он наконец и опустил лук. — Я пошлю за князем.

— За князем? — Евпатий подался вперёд. — Кто из Ингваревичей выжил? Говори!

— Олег, — коротко ответил человек. — Олег Ингваревич. Жди.

Он развернулся и исчез между деревьями — бесшумно, как и появился.

Евпатий остался стоять, глядя ему вслед. Олег. Младший брат Юрия. Тот самый, кого он помнил горячим и нерассудительным. Неужели это он? Неужели он смог?

Олег пришёл через час.

Он вышел из леса не один — с ним были Жданко, Корней и пятеро лучших дружинников. Вышли так же бесшумно, как и дозорные, но без скрытности. Открыто. Спокойно. Олег остановился напротив Евпатия и посмотрел ему прямо в глаза.

И Евпатий узнал его — не сразу, но узнал. Перед ним стоял человек с холодным взглядом и спокойной речью. Лицо его было усталым — под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, на виске белел свежий шрам, — но в глазах горел огонь. Тот же самый огонь, что и у Евпатия. Огонь мести. Только у Олега он был не яростным, не слепым. Он был холодным. Спокойным. Страшным.

— Ты — Олег? — спросил Евпатий. Голос его дрогнул — не от страха, от удивления.

— Я.

— Тот самый Олег Ингваревич? Младший брат Юрия? «Красный»?

— Тот самый.

Евпатий долго смотрел на него. Молча. Потом медленно покачал головой.

— Я помню тебя другим, княже. Ты был горячим. О тебе говорили: «Олег Красный вспыхивает быстрее соломы». А теперь…

— Я изменился. Война меняет всех. Меня закалила.

— Война, — горько усмехнулся Евпатий. — Война — это всё, что у нас осталось. Город сожжён. Князь мёртв. И осталась только война. Я ехал сюда и думал, что найду горстку перепуганных беженцев. А нашёл… это. — Он развёл руками, обводя невидимый лагерь. — И ещё — я видел поле перед городом. Ямы. Надолбы. Остовы машин. И сотни трупов — конских и человеческих. Ты положил их там, княже. Не просто оборонялся — ты их перемолол. Как тебе это удалось?

— Готовился, — коротко ответил Олег. — Месяцы готовился. Стены, ловушки, кузня, стрелы. Они не ожидали. Думали, мы побежим.

— А вы не побежали.

— Нет. Мы стояли. И теперь мы здесь.

Евпатий посмотрел на него долгим взглядом.

— Я был в Чернигове. Михаил обещал войска.

— Обещал, — голос Олега стал жёстче. — И не прислал.

— Не прислал. Я ждал. Пока не понял — не поможет. Никто не поможет.

— Значит, мы сами.

— Расскажи мне. Кто ты теперь, Олег Ингваревич?

— Тот, кто хочет выжить. И тот, кто хочет отомстить. Идём, боярин. Я покажу тебе лагерь. Идите след в след за мной, и не сходите с тропы.

Они шли через лес, и Евпатий молчал. Он смотрел по сторонам и мысленно отмечал: замаскированные ямы-ловушки, часовые на деревьях, тропы, проложенные с умом. Всё это было сделано с расчётом.

Когда они вышли к «Медвежьему углу», Евпатий остановился как вкопанный.

Перед ним был не лагерь. Перед ним было маленькое добротное селение, спрятанный в лесу. Землянки с подземными дымоходами. Кузня, из которой доносился мерный стук молотов. Склад с припасами. Женщины у очагов, дети, играющие возле землянок, мужики, обтёсывающие брёвна. Люди занимались своими делами — без паники, без суеты, без страха.

— Сколько вас? — спросил он глухо.

— Больше сотни. Скоро будет чуть больше. Бойцов — три десятка. Ещё два десятка тех, кого можно поставить в строй, это выжившие смельчаки со стен. Остальные — женщины, дети, старики. Ремесленников не брал в расчет, но не подумай, они тоже сражались, просто берегу, сам понимаешь. Людей было больше вдвое когда вывел, но часть ушла в лесные заимки и селения к родне. Держать не стал, есть где перезимовать уже хорошо, спас их — дело уже сделано.

— Три десятка, — повторил Евпатий. — А я привёл ещё два. Итого — пятьдесят. Против сорока тысяч.

— Пока — да.

— Пока? — Евпатий резко повернулся к нему. — Ты думаешь, что-то изменится? На что ты надеешься, княже?

— Я знаю, что изменится. Если мы будем действовать с умом. Если будем бить не числом, а умением. Пятьдесят воинов в лесу могут сделать больше, чем пятьсот в открытом поле. — Ты предлагаешь прятаться? Сидеть в лесу и ждать? Я не для этого вернулся, княже.

— Я тоже хочу мстить. Но я хочу мстить так, чтобы это приносило плоды. Ты хочешь умереть?

Евпатий опешил.

— Я хочу убивать. А умереть… если придётся — умру.

— Умереть легко, — сказал Олег. — Выйти в поле, броситься на врага, убить десятерых — и погибнуть. Это сделает тебя героем. Но это не вернёт Рязань. Твоя смерть никого не спасёт, боярин. Твоя жизнь — может.

Он помолчал.

— Я не прячусь. Я готовлюсь. Я собираю силы, оружие, разведку. Зима — наш союзник. Монголы не знают леса. Не знают троп. А мы — знаем. И когда они будут меньше всего ждать — мы ударим.

— Красиво говоришь. Но слова — это слова. Что ты можешь дать мне, кроме слов?

— Оружие. Наконечники, которые пробивают монгольские доспехи. Кальтропы. Яды для стрел. Разведку — мои люди знают лес как свои пять пальцев. Всё это я могу дать тебе, Евпатий. Но взамен я прошу только одного.

— Чего?

— Не умирай. Пока не придёт время.

Долгое молчание повисло между ними. Евпатий смотрел на Олега и видел не того горячего юнца, которого помнил. Он видел человека, которого война перековала в оружие.

— Горячая месть слепа. Она убивает, но не побеждает. Холодная месть расчётлива. И она побеждает всегда.

— Холодная месть, — повторил Евпатий, пробуя эти слова на вкус. — Никогда не думал о мести так. Месть всегда была для меня пламенем. А ты говоришь — лёд. Допустим. Допустим, я согласен ждать. Но ждать — чего?