Он повернулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. Завтра нужно было проверить, как идёт стройка у Тихона, заглянуть к Доброге, поговорить с Еремеем о соли, навестить раненых у Ульяны и, может быть, наконец дать себе передышку. Хотя бы на час. Хотя бы на вечер.

Но это завтра. А сегодня — спать

Олег присел около ручья и смотрел как вода медленно обтекает его пальцы. Она замерзала даже в самые лютые морозы, журчала под тонкой, хрустальной коркой льда. Журчание это было негромким, убаюкивающим — словно ручей шептал какую-то древнюю, одному ему ведомую молитву. От воды поднимался пар — густой, белый, почти осязаемый. Вода была теплее воздуха, и этот пар, смешиваясь с колючим морозным дыханием леса, создавал вокруг ручья лёгкую, колдовскую дымку, в которой всё казалось зыбким, нереальным.

Ветви сосен, отягощённые снегом, нависали над водой тяжёлыми лапами. Снег на них был пушистым, нетронутым, девственно-белым, но в глубине, у самых стволов, он отливал голубизной — той особенной, глубокой голубизной, какая бывает только в середине зимы. Когда порыв ветра был особенно сильным, с ветвей срывались белые облака снежной пыли — беззвучные, медленные, как во сне, — и оседали на воду, на лёд, на плечи Олега.

Он стоял и думал о том, что они успели сделать за этот месяц. Цифры складывались в голове сами собой — он привык считать, привык оценивать, привык понимать, хватит ли им того, что есть, или нет.

Люди. В лагере теперь было несколько сотен людей. Из них бойцов — по итогу шестьдесят три. Ещё около тридцати можно было поставить в строй в случае крайней нужды — охотники, ремесленники, крепкие мужики, которые уже проходили начальное обучение. Остальные — женщины, дети, старики, раненые. Те, кого нужно было кормить, греть, защищать.

Он вспомнил, как начиналось: четыре землянки, три десятка человек, и страх, который висел в воздухе, как туман над болотом. Теперь землянок было уже восемь. Ещё три строились — на островках среди болот, где даже монголы не пройдут. В каждой готовой землянке жили по двенадцать-пятнадцать человек — тесно, но тепло. Но этого всё равно не хватало.

Тихон решил проблему по-своему: в четырёх самых больших землянках поставили нары в два яруса. Теперь они вмещали по двадцать пять-двадцать восемь человек. В остальных четырёх — по-прежнему по пятнадцать. Итого — около ста шестидесяти мест. Остальные люди ютились в шалашах, обложенных мхом и лапником, где внутри клали нагретые в костре камни — они держали тепло несколько часов. Таких шалашей поставили семь, в каждом по пять-шесть человек. Ещё несколько семей жили в землянках, которые не успели доделать, но уже можно было ночевать. Спали вповалку, плечом к плечу, грея друг друга. Теснота была страшной, но теснота спасала от холода. Люди не жаловались — они знали: каждую новую землянку строят для них. И они терпели.

Днём, когда самые лютые морозы отступали, люди выходили из землянок — работать, охотиться, рубить лес. Те, кто ночью нёс дозор, днём отогревались в землянках, где было тепло от печей и дыхания множества людей. Разведчики, уходившие в лес, возвращались — и первым делом шли к печи, к горячему отвару, к теплу. Лагерь жил по строгому расписанию: ночью — одни, днём — другие. Так удавалось не замёрзнуть даже в самые лютые морозы, когда столбик термометра опускался до двадцати градусов. Люди не жаловались. Они знали: зима не вечна. И они доживут до весны.

Кони и шкуры. Там, за стенами Рязани, лежали тысячи монгольских коней. За месяц они содрали шкуры почти с трёх сотен животных. Это была каторжная работа — туши вмёрзли в землю, их приходилось отрубать топорами, отогревать кострами. Но оно того стоило. Шкуры сушили, солили, вымачивали. Ульяна с женщинами сделали из них два десятка плащей, обитых изнутри войлоком, несколько дюжин пар сапог, с десяток колчанов, полсотни ремней и сбрую для двадцати лошадей. Конские хвосты и гривы пошли на тетивы — Доброга сделал уже семь новых луков, и они били не хуже монгольских. Сухожилия сушили и берегли для самострелов — когда будет время и железо.

Железо. На пепелище нашли много. Две сотни подков, обломки мечей, наконечники стрел, гвозди, скобы, обручи от бочек. Доброга с подмастерьями, переплавил всё, что мог, и за месяц выковал восемь новых мечей, около пятидесяти бронебойных наконечников, шесть топоров, дюжину ножей и пару щипцов для кузни. Теперь у каждого бойца был меч или топор, а у каждого лучника — по десятку стрел с железными наконечниками. Ещё он начал делать самострелы — пока только один, но если будет железо, к весне сделает больше.

Соль, зерно, ткани. На пепелище нашли пять бочонков соли — этого хватит до весны. Нашли три бочонка зерна — рожь и овёс, смешанные, но годные. Нашли обрывки дорогих тканей — шёлк, бархат, парчу — видно, кто-то из бояр не успел вывезти сундуки. Ульяна сказала, что из шёлка можно сделать лёгкие, но тёплые рубахи для разведчиков. Нашли и старые монеты — около трёх сотен серебряных резан. Олег велел спрятать их в общий схрон: деньги пока не нужны, но пригодятся, когда война кончится и снова начнётся торговля. Если война когда-нибудь кончится.

Дерево. Лес вокруг лагеря редел — за месяц вырубили больше сотни сосен и елей. Шли на землянки, на дрова, на лыжи, на колья для ловушек. Тихон ворчал, что скоро придётся ходить за лесом дальше, но пока хватало. Главное — не выдавать себя просеками, рубить не сплошняком, а выборочно, маскируя вырубки снегом и ветками.

И ещё были голицы, дощатые, и сначала, грубо обработанные лыжи. Жданко и Добран смастерили первые пять пар, и они работали. Олег сам опробовал их — идти по снегу, не проваливаясь, было непривычно, но быстро. След от лыж был ровным, гладким, и его легко заметало ветром. Для разведки — идеально. Добран, который сначала сомневался, теперь сам ходил на лыжах в дозор и вернулся с восторженным докладом: «Быстрее втрое, чем пешком, и следов почти не остаётся. Монголы и не поймут, кто здесь прошёл».

Январь, или как он назывался по-местному, просинец или сечень, перевалил за середину. Зима вступала в полную силу — не робкой гостьей, а полновластной хозяйкой. Мороз по ночам стоял такой, что деревья в лесу трещали, словно кто-то невидимый ломал их через колено. Снегу навалило уже по пояс, и каждый выход из лагеря превращался в испытание.

У нас есть около месяца. Может, два. Монголы воюют зимой — они взяли Рязань в декабре и пойдут на Владимир в феврале. Но именно в лесу, в глубоком снегу, мы можем использовать наше главное преимущество — знание местности и умение выживать в холоде. У них нет тёплых землянок. У них нет лыж. У нас — есть всё это. И мы ещё себя покажем.

Олег провёл ладонью по лицу, стирая иней с ресниц, повернулся и пошёл к землянке, где уже собирались на совет. Сапоги утопали в снегу, и каждый шаг отдавался знакомым, почти родным скрипом. Он уже научился различать оттенки этого скрипа: сухой, звонкий — мороз усиливается; глухой, влажный — к оттепели; резкий, похожий на вскрик — снег слежался и вот-вот покроется настом. Лес звучал, и нужно было только уметь слушать.

В землянке уже собрались все. Евпатий сидел у самого входа, на лавке, прислонившись спиной к стене и сложив на коленях руки — тяжёлые, натруженные, с пальцами, сведёнными мозолями. Он был не в доспехе — в простом кожаном кафтане, стёганом и грубом, но сидел так, словно даже отдыхая, был готов к бою. Мирослав, ещё бледный после ранения, сидел рядом с ним — два старых воина, два командира, которые делили одну землянку, одну судьбу и одну ответственность за этих людей. Дальше — Лют, пристроившийся в углу, как всегда — молчаливый, собранный, похожий на сжатую пружину. Добран, старый следопыт, помешивал угли в печи длинной сосновой щепкой, и от движения этой щепки по землянке плясали тени. Тихон Ломака, огромный, занял собой пол-лавки. Еремей, кутаясь в овчину, сидел ближе всех к выходу — он всегда садился так, чтобы в случае тревоги первым успеть к складам. Корней стоял у дальней стены, затачивая нож, и размеренное ширканье стали о камень было единственным звуком, нарушавшим тишину. Жданко, как всегда, расположился за плечом Олега.