На наковальне лежал новый клинок. Рядом, на лавке, выстроились уже готовые: пять мечей, десяток гранёных наконечников, две пары наручей.

При виде князя кузнец отложил молот и вытер пот со лба.

— Здрав будь, княже. Слышал новости.

— Тогда ты понимаешь, что времени мало. Сколько ещё сможешь сделать?

— Мечей? Ещё пяток. Может, семь. Наконечников — сколько угля хватит. Но, княже… Если враг войдёт в город, всё это достанется ему. И мои мечи будут рубить наших же.

— Не будут. Всё, что не успеешь вывезти, — уничтожить. Мечи, которые не заберём, — сломать. Наконечники — утопить в колодце. А горн — залей водой, когда уйдём. Меха забери с собой. Они лёгкие, унесёшь. В лесу пригодятся.

Доброга долго смотрел на него. В его глазах читалась боль — боль мастера, который должен уничтожить свои творения. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Понял, княже. Сделаю.

— А пока — продолжай ковать. Каждый новый меч — это чья-то спасённая жизнь. — Олег понизил голос. — И вот ещё что. Твой сын Семён. Где он?

— Дома пока. На ноги встал.

— Забери его в кузню. Сегодня же. Когда придёт время уходить — уйдёте вместе.

Доброга посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на слёзы. Но он сдержался — только кивнул.

— Понял, княже. Спасибо.

Олег хлопнул его по плечу и вышел.

На стенах работа кипела. Тихон Ломака с мужиками заканчивал южное прясло. Рядом землекопы углубляли ров. Мужики работали молча, без обычных шуток и песен. Весть о монголах уже разнеслась по городу.

— Тихон! — окликнул Олег древодела.

Тот спустился с лесов, вытирая руки о фартук.

— Здрав будь, княже. Слышал, монголы идут?

— Идут. Поэтому слушай внимательно. Стены — продолжайте чинить. Но, кроме того, нужно сделать ещё кое-что. Ловушки на подступах. Волчьи ямы — глубокие, с кольями на дне. Замаскированные рвы, прикрытые дёрном. Надолбы — брёвна, врытые под наклоном, чтобы конница не прошла. «Чеснок» — у Доброги есть целый мешок, разбросайте по всем подходам. И ещё — перекопайте восточное поле. Пусть монголы не смогут подтащить осадные машины. И вкопайте заострённые колья перед рвом — остриями в сторону врага. Как ежи.

— Сделаем, княже. Но это ж сколько леса нужно…

— Бери из старых запасов. Всё равно их на стены не пустишь. А для ловушек — сгодятся. — Олег помолчал. — И ещё, Тихон. Когда придёт время уходить — ты уйдёшь с нами? С мужиками?

Тихон посмотрел на него долгим взглядом.

— Уйду, княже. И мужики уйдут. Мы тут все уже промеж себя говорили. Ты нас не бросил — и мы тебя не бросим.

Олег кивнул.

— Тогда готовьтесь. Но тихо. Всё, что нельзя будет унести, — уничтожить.

— Понял, княже. Сделаем.

В житницах Еремей готовил запасы к вывозу. Вяленое мясо, сушёные грибы, яблоки, зерно в мешках — всё это укладывалось в короба. Часть уже ушла в лес с Корнеем и братьями.

— Княже, я вот что думаю… Зерна у нас больше, чем мы унести сможем. Может, часть зарыть?

— В земле сохранится, если зарыть в бочках или в глиняных кувшинах. Есть у тебя такие?

— Есть, княже. Кадушки старые, смолой промазаны. Мы их из погребов вытащим. Туда зерно засыплем, закроем плотно — и в землю. До весны простоит, если от мышей уберечь.

— Добро. Зарыть — хорошо. Но так, чтобы враг не нашёл. На глубину не меньше трёх локтей. И сверху дёрном прикрыть. И людей дам. Сегодня же.

— Сделаю, княже, — кивнул Еремей. — Не подведу.

К вечеру город гудел, как растревоженный улей.

Новость о монголах разнеслась мгновенно. Люди выходили на улицы, собирались кучками, перешёптывались. Женщины плакали. Мужики спорили — кто-то кричал, что надо уходить, кто-то стучал кулаком по стене. Старики сидели на завалинках и молчали — они уже видели войну.

У торга несколько мужиков пытались силой отобрать зерно у перекупщиков. Зазвенело оружие. Кто-то закричал: «Бей боярских прихвостней!» Только появление дружинников остановило бунт.

Олег проходил через город и видел всё это. Он видел страх. Видел растерянность. Видел злость. Паника — это враг не меньший, чем монголы.

Он остановился посреди площади, у колодца, и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

— Слушайте меня! Слушайте все!

Толпа затихла.

— Монголы идут. Но мы не беспомощны. У нас есть стены. У нас есть мечи. У нас есть лес. И у нас есть время. Каждый, кто хочет жить, — будет жить. Каждый, кто хочет биться, — будет биться. Но для этого нужно сохранять спокойствие. Не метаться. Не грабить. Не сеять панику. Слушайте десятских. Слушайте старост. Делайте, что велят. И мы выстоим.

Толпа молчала. Потом кто-то выкрикнул из задних рядов:

— А ты нас не бросишь, княже?

— Я буду с вами. До конца.

Кто-то из толпы крикнул «Слава князю!», и это подхватили другие. Голоса становились всё громче, и в них уже не было страха. Олег поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь — расходитесь. Завтра с утра — всем на стены. Кто с топором — к Тихону. Кто с луком — к Корнею. Кто с кулаками — к Еремею, таскать мешки. Работы хватит всем.

Толпа зашевелилась и начала понемногу расходиться. Паника отступила. Лица стали спокойнее — недоверие сменилось надеждой, а страх — решимостью.

Поздней ночью Олег стоял на стене и смотрел на восток. Небо там было тёмным, но ему казалось, что он видит зарево. Далёкое, едва заметное, но неумолимо приближающееся. Зарево тысяч костров. Зарево войны.

Рядом встал Мирослав. Старый воевода оперся на бревно стены, глядя в ту же сторону, что и Олег.

— Не спится, княже?

— Не спится.

— Я тоже не сплю. Всё думаю. — Воевода помолчал, глядя в темноту. — Знаешь, я ведь много воевал. С половцами. С булгарами. Но такого… такого ещё не было.

— Это только начало.

— Знаю. — Мирослав посмотрел на него. — Но ты не бойся. Ты всё правильно делаешь. Я старый человек, я вижу: ты знаешь, что делать. И люди это чувствуют. Они за тобой пойдут.

Олег ничего не ответил. Он смотрел на восток и думал о том, что времени у него меньше, чем он рассчитывал. Или больше. Он не знал. И это было хуже всего.

Я не успею сделать всё, что планировал. Но я успею главное. Я спасу тех, кого можно спасти. А остальным — отомщу.

Где-то далеко, за лесом, за Воронежем, горели костры. Десятки тысяч костров. И каждый из них приближался.

Олег перекрестился — медленно, истово — и пошёл спать. Завтра предстоял тяжёлый день.

Стычка произошла через месяц после того, как пришли вести о монголах.

Олег потом часто вспоминал эту дату — конец сентября 1237 года, преддверие зимы. День, когда всё изменилось. День, когда он впервые увидел врага не на миниатюрах и не в летописях, а воочию — и понял, что никакие книги, никакие научные статьи, никакие лекции не готовят к этому. Одно дело — знать по источникам, что монгольская конница была лучшей в XIII веке. Другое — увидеть её в двухстах шагах от себя, услышать свист стрел и крики раненых, почувствовать запах крови и конского пота.

Утро началось серым и пасмурным. Низкие облака висели над городом, обещая дождь, который всё никак не проливался — только морось висела в воздухе, мелкая, почти невидимая. Ветер с Оки приносил запах мокрой земли, прелых листьев и чего-то ещё — горьковатого, тревожного, — может, дыма далёких костров, а может, просто предчувствия беды.

Олег стоял на стене, кутаясь в плащ, и смотрел на восток. Там, за лесами, всё ещё поднимались дымы — теперь уже ближе, чем вчера. Война приближалась с каждым часом. Он чувствовал это физически — как нарастающий гул, как дрожь земли под ногами.

Вчера они были за Воронежем. Сегодня — на полпути к Рязани. Завтра будут здесь. А у меня ещё ничего не готово.

Он одёрнул себя. Это было неправдой. Стены усилены. Ловушки расставлены. Запасы вывезены в лес. Люди обучены. Но ощущение, что он не успевает, не отпускало — и он знал, что это ощущение будет с ним до самого конца.