— Мы отступили. Но мы не проиграли. Мы сделали всё, что могли. И даже больше.

Он не говорил о башнях и стенах — они сами всё видели. Он не говорил о ловушках — они сами их копали. Он говорил о людях. О тех, кто не дожил до этого дня.

— Влас. Он крикнул «За Рязань!» и бросился на монгола с голыми руками, когда у него уже была сломана рука. Он погиб в первой стычке, но его крик мы запомним навсегда. Прохор — он пытался вытащить Власа и пал рядом с ним. Журавль — он не был воином, он был кузнецом, но он тащил на стену котёл со смолой, когда его настигла стрела. Добрыня-младший. Кузьма. Два брата из Ожского. Будимир. Горислав. Изяслав — он присягнул мне на княжеской гривне и умер, прикрывая пролом. Они все погибли, защищая Рязань.

Он помолчал. Поляна молчала. Ветер шевелил волосы. Где-то в лесу крикнула птица — одиноко и резко.

— Фрол, — сказал он, и голос его дрогнул. — Он остался у ворот. Он сказал: «Идите. Я задержу». И не вернулся. Он держал ворота один против семерых. Убил их всех и умер с топором в руках, прикрывая наш отход. Он дал нам время уйти.

Ульяна, стоявшая в первом ряду, не шевельнулась. Только пальцы её, сжимавшие топор мужа, побелели. Она не заплакала. Она стояла и смотрела на Олега, и в её глазах была не боль — лёд. Тихий, страшный лёд.

Олег перевёл дыхание и продолжил:

— Мирослав — жив. Он получил три стрелы, но выжил, и теперь лежит в землянке. Он обещал мне выжить. Я ему верю. Стоян — ранен, но на ногах. Родя — ранен, но поправляется. Еремей — пропал без вести. Возможно, ещё жив.

Он помолчал. Потом добавил — и голос его стал жёстче:

— Гостомысла мы забрали. В порубе он был, когда мы уходили. Родя с десятком вытащил его — живого, перепуганного, в дорогом кафтане, перепачканном сажей. Он кричал, что мы не имеем права, что он боярин, что его судить должен князь, а не какие-то смерды. Я велел везти его с собой. Не потому, что он мне нужен. А потому, что глупо было бы оставить его монголам — те бы его быстро на кол посадили за то, что он сдаться хотел. А нам нужен суд. Справедливый. Чтобы все видели: предателей судят не монголы. Предателей судят свои.

По толпе прошёл глухой ропот. Кто-то выкрикнул: «Смерть предателю!» — и этот крик подхватили. Олег поднял руку, и гул стих.

— Смерть — это просто. Смерть — это то, что монголы делают каждый день. А мы не монголы. Мы — рязанцы. И судить будем по-нашему. По правде. Когда придёт время. А пока — пусть сидит. Пусть смотрит, как мы выживаем без него. И как мы вернёмся. Завтра я иду на пепелище. Кто хочет — со мной.

Он обвёл их взглядом.

— Мы не сломлены. Мы не разбиты. Мы — армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И весной мы начнём воевать. Не обороняться — нападать. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Толпа загудела. Сначала — тихо, потом всё громче. И когда Корней выкрикнул: «Веди, княже!» — гул перерос в рёв. Они были готовы.

Потом начали говорить остальные. Тихон — о том, что лес для нового строительства уже присмотрен, что брёвна можно брать прямо здесь, не выходя за периметр. Доброга — о том, что походную кузню можно расширить, что железа хватит на десяток мечей и сотню наконечников, нужно только угля побольше. Демьян — о тропах, о тайниках, о том, что у него есть ещё два места в лесу, где можно прятать людей. Лют — о дозорах, о ловушках, о том, что монголы пока в лес не суются, но к весне могут осмелеть.

Олег слушал их и понимал: это не просто выжившие. Это армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И у неё есть командиры.

Вечером Олег обошёл лагерь ещё раз. Теперь — с пристрастием, заглядывая в каждую землянку, проверяя, как разместили раненых, как кормят детей, как организована охрана. Он говорил с людьми — не как князь, а как командир, который проверяет позиции перед долгой зимовкой. Спрашивал, где не хватает одеял, где протекает крыша, где нужно усилить дозоры.

— Там, у ручья, можно поставить ещё одну кузню, — сказал Доброга, показывая на ровную площадку у воды. — Место хорошее: вода рядом, уголь можно жечь тут же. Я уже присмотрел.

— Ставь, — кивнул Олег. — Людей дам.

— У меня есть ещё два места для тайников, — добавил Демьян. — Одно у Чёртова болота, другое — на старой вырубке. Если монголы найдут этот лагерь — уйдём туда. Я уже пометил тропы.

— Добро, а должны? Я сюда, знаю тропу добираюсь с трудом, пока шел трижды заплутали.

— Осторожность, князь, всего лишь осторожность, а ещё, княже, — сказал Лют, — нам нужно больше дозорных. Сейчас у меня по два человека на пост, но этого мало. Если монголы придут — мы узнаем слишком поздно.

— Возьми людей из ополченцев. Тех, кто на ногах. Обучи.

Лют кивнул.

Олег подошёл к костру, где сидели его ближники — Жданко, Корней, братья, Доброга с сыном, Демьян, Лют, Щур. И сказал то, что должен был сказать:

— Завтра я иду на пепелище. Со мной пойдут добровольцы. Нужно найти выживших, похоронить брата и забрать всё, что уцелело. Еремей может быть жив — Корней сказал, тела не нашли. Если он в подвале — у него есть шанс. И ещё — нужно посмотреть, что осталось от города. Что можно использовать. Что можно восстановить.

Вызвались все. Олег отобрал четверых — Корнея, Жданко, Луку и Люта. Остальные останутся в лагере — охранять, лечить, готовиться к зиме.

Он сидел у костра и смотрел на пламя. Мы отступили. Но мы живы. И мы вернёмся. Не сегодня. Не завтра. Но вернёмся. А пока — зима. Долгая, тёмная, холодная зима. И за эту зиму я сделаю из этих людей армию. Такую, которой ещё не было.

Ульяна подошла к нему, когда все начали расходиться. В руках у неё был топор мужа — тот самый, заточенный до бритвенной остроты.

— Княже, — сказала она, и голос её был спокойным, как замёрзшая река. — Ты сказал правду. Теперь я знаю. — Она помолчала. — Я хочу учиться. Не просто таскать воду и перевязывать. Хочу бить. Как Фрол. Возьмёшь?

Олег посмотрел на неё — на эту женщину, которая потеряла всё, но не сломалась.

— Возьму, — сказал он. — Завтра же начнём.

Ульяна кивнула и отошла. А Олег ещё долго сидел у костра, глядя в пламя, и думал о том, что завтра ему предстоит снова увидеть свой город. То, что от него осталось. И похоронить брата. И найти тех, кто, возможно, ещё жив.

Корней подошёл к нему, когда костёр уже догорал. Он сел рядом на бревно, вытянул ноги к огню и долго молчал. Потом сказал:

— Я думал, что умру в тот день. Когда стена рухнула. А теперь сижу здесь. И не знаю, что чувствовать.

— Не надо чувствовать, — ответил Олег. — Просто делай.

Корней кивнул и ничего не сказал. Они сидели вдвоём, глядя, как угли дышат алым в темноте.

Где-то в глубине лагеря, у ручья, стоял Лют. Он смотрел на воду, отражённый свет костров дрожал на её поверхности, и было непонятно — видит ли он что-то в этой воде или просто смотрит, чтобы не видеть того, что осталось за спиной.

Но это будет завтра. А сегодня — у них был лагерь, у них были припасы, у них было оружие. И у них была надежда. Тихая, упрямая, как сами эти люди.

Те, кто добрался до «Медвежьего угла» в ту страшную ночь, не могли позволить себе отдыхать. Зима не ждала, пока они оплачут мёртвых.

Землянок было мало — всего четыре, и те были рассчитаны на малую группу, а не на толпу измученных людей. Люди лежали прямо на снегу, укрываясь тем, что было, — кто плащом, кто рваным зипуном, кто просто лапником, который Лют срочно велел нарубить. Дети плакали от холода, женщины кутали их в свои одежды, старики сидели у костров, протягивая к огню посиневшие руки. Нужно было строить. Быстро. Не думая об усталости.

Олег работал наравне со всеми. Он копал землю, пока она ещё не промёрзла окончательно, рубил сосны для новых землянок, таскал брёвна, собирал лапник для подстилок. Он не давал себе отдыха — боялся, что если остановится, то сойдёт с ума от горя и гнева.

Сначала его никто не замечал. Люди были слишком заняты собой — усталые, обожжённые, в садинах и ранах, они сидели у костров, перевязывали друг друга, плакали или просто смотрели в одну точку пустыми глазами. Они не видели, что князь работает. Они видели только свою боль.