К концу вечера они нашли две вещи: глиняное пряслице и маленький бронзовый крестик с обломанным ушком. Крестик был простым, без украшений — такие носили простолюдины. Женщина или ребёнок. Учитывая слой, скорое всего его просто забыли либо имело место быть рывку, кто-то зашел в дом и рванул ворот, что слете крестик. Но это опять же домыслы, завтра надо будет копать глубже.

Алексейпосле долго вертел крестик в пальцах, представляя как его владелец мог его потерять, мысли не шли, а потом аккуратно положил в пакетик для находок. Утром, все утром, там и разберемся.

— Вот тебе и моментик для книги, — сказал Седов, хлопнув его по плечу. — Напиши про неё. Ну или того кто, носил этот крестик.

— Может, и напишу, — ответил Алексей.

Но мысли его были далеко. Мысли его были о том, что меньше чем через три года после того пожара, следы которого он сейчас держал в руках, монголы снова придут на Русь — на этот раз на южные княжества. Огонь запылает в Киеве, Чернигове, Владимире-Волынском, и масштаб разорения будет ещё страшнее.

Вечером, после ужина, он ушёл к реке.

У него была привычка — гулять перед сном. Не меньше часа, в любую погоду. В городе он ходил по набережной или по парку, здесь — вдоль берега Оки. Ходьба помогала думать. А подумать было о чём.

Роман буксовал.

Он работал над ним уже шесть лет. Начал ещё когда был жив отец, — тот самый отец, прошедший Сталинград, от которого Алексей унаследовал молчаливую, сдержанную манеру говорить и привычку не жаловаться. Отец умер, не дождавшись выхода книги. Может, поэтому она и не шла? Может, он боялся её закончить, потому что тогда исчезнет последняя ниточка, связывающая его с отцом?

Алексей не знал. Он вообще многого не знал о себе — историк, привыкший анализировать чужие жизни, терялся, когда дело касалось его собственной.

Героем романа был Олег Ингваревич Красный — реальный рязанский князь, живший в первой половине XIII века. Алексей выбрал его не случайно. Ему нужен был персонаж, о котором мало что известно, — чтобы заполнить пробелы воображением. Известно было только, что Олег сражался под Коломной, попал в плен к Батыю, провёл в Орде четырнадцать лет, а потом вернулся и стал великим князем. Умер своей смертью, что для рязанского князя той эпохи было почти чудом.

Но что это был за человек?

В летописях ни слова. В «Повести о разорении Рязани Батыем» Олег упоминался статистично, просто мельком, просто в паре строк. Историки спорили даже о том, кем он приходился Юрию Игоревичу — племянником или младшим братом. Не было портретов, не было его описаний, семья, дети, родственники. Нет. Только скупые данные что он был братом Юрий Ингваревича. Что Алексей смог раскопать, доводя до седых волос библиотекаря — ничего! Только имя, а, еще, прозвище («Красный» — если верить каким-то скупым данным, то есть красивый) и абсолютный ноль в его биографии.

Сколько уже раз Алексей пытался оживить этот контур, этот образ. Но все время останавливался. Надо было придумать Олегу лицо, голос, привычки. Но каждый раз, когда он садился писать, получалось что-то шаблонное, до омерзения картонный персонаж появлялся, которому не что что главную роль можно отвести, ему даже не доверишь в самой простой роли поприсутствовать, просто статистическая декорация, а не герой. То ли он слишком старался следовать исторической правде, то ли, наоборот, слишком много выдумывал. Может надо было выбрать золотую середину? Сейчас же он застрял на сцене гибели Олега. Точнее, мнимой гибели — ведь в реальной истории Олег выжил. Но читатель-то этого не знает. Читатель должен поверить, что герой погибает, — чтобы потом, когда Олег вернётся из плена, эффект был сильнее. Интрига есть, "гибель" Олега есть, но как читатель увидит и будет сочувствовать Олегу, если он сам не может ему придать нужный образ.

«Олег Ингваревич, раненый, придавленный конём, видел, как монгольский нукер спрыгивает с седла и неторопливо идёт к нему, вынимая кривой нож…»

Штамп. Полный штамп. И просто провал, описание битвы у него получалось, а вот создать героя нет.

Алексей поморщился, перечитал абзац еще раз, чертыхнулся и захлопнул ноутбук. Нет. Не сегодня. Сегодня он слишком устал, чтобы писать. Слишком много работал на раскопе. Слишком много думал о том крестике, что нашёлся в горелом слое.

Он выбрался из палатки и пошёл к реке.

Ночь дышала в лицо влажной прохладой и доносила легкий запах полыни. Он стоял на высоком берегу, над тёмной водой, и смотрел, как месяц прокладывает по Оке серебряную дорожку. В такую ночь хорошо думалось о вечном — о жизни, о смерти, о том, что останется после тебя.

Что останется после него?

Книги. Четыре романа и один незаконченный. Научные статьи, которые уже никто не читает, которые пылиться где-то в архивах. Докторская диссертация, так же, пылящаяся в университетской библиотеке. Взрослый сын, с которым он не виделся два года, — тот пошёл не в историки, а в программисты, и они почти не разговаривали. Бывшая жена, которая при разводе сказала: «Ты всегда был женат на своей работе».

В общем, негусто.

Хреново, даже, это если очень мягко говоря. Он достал пачку сигарет из кармана, посмотрел на нее, выкурить или нет, — точно нет, но в этот момент кто-то из студентов, который точно романтик, привез же гитару, медленно ударил по струнам и над рекой пронеслись хорошие слова хорошего человека: " А если есть в кармане пачка… сигарет" — , о, как, жирный намек, выбил одну, и задумался, стоит ли, да пошло оно все к черту, закурил. Огонёк вспыхнул в темноте оранжевой точкой. Где-то далеко, в лагере, смеялись студенты. Им было по двадцать лет, они были полны сил, планов, надежд. Они ещё не знали, что жизнь проходит быстрее, чем кажется, сказать им? — Да засмеют, я тоже так смеялся, когда-то. Что однажды ты просыпаешься — а тебе шестьдесят два, и всё, что ты можешь, это копаться в чужом прошлом и пытаться дописать чёртову книгу.

Алексей докурил, помял бычок, дал ему щелбанов, прямо как в армейке, чтобы тлеющий табак упал ему под ноги, обтоптал, отбросил окурок в траву, затоптал. Потом, как всегда, поднял — не мусорить же на историческом месте. Сунул в карман.

И вдруг подумал: а что бы он сделал, если бы мог прожить жизнь заново?

Не свою — чужую. Жизнь человека из прошлого. Вот взять, к примеру, того же Олега Красного. Что бы он изменил? Что бы сделал иначе? Алексей фыркнул. Вопрос был глупым, праздным. Историк не должен думать о том что было бы. Историк должен работать с фактами, копаться либо в грязи и пыли, либо в пыли настоящих архивов. Но сегодня, в эту августовскую ночь, полную звёзд и полынного ветра, ему было наплевать на научные принципы. Ему хотелось помечтать.

Вот он я, Алексей Туров, — не старый писатель, а молодой князь. У него есть дружина. У него есть город. У него есть, полгода, может год, а может и два с половиной года до того, как придёт Батый. Что бы он сделал? Как бы поступил, если бы знал правду?

Он бы не сидел сложа руки. Первое — он бы строил, укреплял стены. Запасал продовольствие, ну, конечно же да! Учил войска, вопрос чему, не поддаваться на провокации монголов, много историков писало что монголы выманивали отряды, а потом изнемождали стрелами. Искал союзников, да только зная историю, хрен бы сунулся князьям. Он бы не надеялся на Бога и не повторял, как заведённый, что «это кара за грехи». Он бы действовал. Он бы дрался за каждый день, за каждый час, за каждую жизнь.

Эх, Олег… — подумал он. — Как бы я хотел тебя предупредить. Если бы ты знал, что тебя ждёт, но ты бы бился бы на смерть, и не позволил бы себя захватить живьем. Если бы ты мог подготовиться.

Алексей подавил зевок, развернулся и побрёл обратно к палатке.