— Берегись его, княже. У Гостомысла длинные руки. И память длинная. Он не прощает тех, кто перешёл ему дорогу. Я слышал, он уже начал собирать на тебя «сведения». Кто-то из его людей приходил к Еремею, расспрашивал про запасы. Кто-то — к Доброге, про кузню. Он копает, княже. Глубоко копает.

— У меня тоже память длинная, — спокойно ответил Олег. — И руки не короче, чем у него.

Они помолчали. Костёр трещал, ветер шевелил верхушки берёз, где-то далеко лаяла собака. Жданко вдруг зевнул — широко, от души, потянулся так, что хрустнули кости, — и сказал:

— Я вот что думаю, княже. Ты за эти дни больше сделал, чем иные князья за год. Кузня, стены, дружина… Что дальше-то?

Олег посмотрел в огонь. Пламя плясало на поленьях, лизало их, обнимало, пожирало. В его отсветах лицо Олега казалось выкованным из меди — резким, твёрдым, неподвижным.

— Запасы, — сказал он. — И лес. Завтра поговорю с Еремеем о зерне. А потом — пойдём искать место в лесу.

— В лесу? — Жданко поднял брови. — Зачем?

— Чтобы было куда уйти. Когда всё это, — он обвёл рукой город, стену, костры на посаде, — будет гореть.

Жданко переглянулся с Корнеем. Корней ничего не сказал — только кивнул, медленно и веско.

— Я пойду с тобой, княже, — сказал он. — В лес. Если надо будет.

— И я, — подхватил Жданко. — Я тебя одного не оставлю.

Олег посмотрел на них — на этих двух людей, которые ещё неделю назад не знали его, а теперь готовы были идти за ним неизвестно куда, — и почувствовал, как в груди разливается тепло. Не то, что от костра. Другое.

— Спасибо, — сказал он просто.

И они остались у костра — втроём, под звёздами, в тишине, которая была дороже любых слов.

Поздним вечером Олег сидел у себя в горнице и писал на бересте. Свеча потрескивала, тени плясали по бревенчатым стенам. За окном было темно, только звёзды мерцали над частоколом.

Он писал, медленно выводя буквы писалом:

Кузня — меха сделаны. Закалка в масле опробована. Доброга начал делать наручи. Сын его, Семён, — взять в ученики, как поправится.

Стены — восточное прясло сделано. Завтра — надвратная башня. Грамота от Юрия получена. Гостомысл в ярости — ждать удара.

Дружина — учения каждый день. Стоян ведёт. Костяк верных людей растёт: Жданко, Корней, Стоян, Ивашка, Родя, Лука.

Запасы — поговорить с Еремеем. Зерно, солонина, крупы. Начать делать тайные склады.

Лес — пойти смотреть место. Корней поведёт. Не откладывать.

Разбойники — навестить снова. Лют и Щур знают лес. Могут пригодиться.

Гостомысл — главный враг внутри. Следит, копает, будет мстить. Осторожнее. Не давать повода. Но и не уступать.

Он отложил писало, потёр глаза. Пальцы пахли дымом и смолой — запах, который он теперь носил с собой постоянно.

Год. Может, меньше. Я проиграю. Но я сделаю так, что они запомнят эту землю.

А пока — шаг за шагом. Стены. Мечи. Люди. Запасы. Лес.

Он задул свечу, и тьма поглотила горницу. Завтра — новый день. Новые дела. Новые опасности.

«Быть сытым, когда неприятель голоден — это мастерство силы.»

— Сунь-цзы, «Искусство войны»

Олег проснулся с одной мыслью, которая не давала покоя уже несколько дней: еда. Её было слишком мало для того, что он задумал.

Всё остальное уже двигалось — пусть медленно, со скрипом, но двигалось. Доброга ковал мечи с новой сталью, и его подмастерья, ещё неделю назад качавшие меха с недоверием, теперь работали споро, почти весело. Тихон перебирал восточную стену, и с каждым днём линия новых брёвен росла, перекрывая старую гниль, как новая плоть закрывает рану. Дружина училась держать строй, и Стоян, вечно хмурый Стоян, вчера впервые за всё время процедил сквозь зубы: «Толково учишь, княже». Это была почти похвала. Даже Добрыня Лукич, старый боярин, согласился ехать во Владимир с грамотой — и это было, пожалуй, самым большим дипломатическим успехом Олега за всё время.

Но еда — еда оставалась нетронутой. А еда была основой.

Олег знал это не из книг — из жизни. Из прошлой, армейской жизни. Однажды, в разведбате, их группа попала в отрыв от основной части. Трое суток в лесу, без пайка, без связи, с одним фляжным запасом воды на четверых. На вторые сутки голод стал таким, что дрожали руки. На третьи — они ели сырые коренья и молодую кору, и командир группы, старый капитан Громов, сказал тогда: «Война — это не только стрелять. Война — это жрать. Нет еды — нет войны». Он запомнил эти слова на всю жизнь.

Стены без хлеба — это декорация. Мечи без хлеба — это бесполезный металл. Войско без хлеба — это толпа, которая разбежится при первом же слухе о голоде.

Он стоял на крыльце своего дома и смотрел, как над Окой поднимается утренний туман. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной — нежной, почти прозрачной, как первый слой мёда на свежем хлебе. Ветер, спавший всю ночь, только начинал просыпаться — он трогал верхушки берёз, шевелил дымы над крышами, приносил с реки запах тины и мокрого песка. Где-то далеко, на пристани, перекликались рыбаки — их голоса, низкие и гортанные, плыли над водой, как утренний звон. Скрипел колодезный журавль — размеренно, с оттяжкой: скрип-пауза-скрип. И каждый звук был отчётливым, ясным, словно воздух здесь обладал особой прозрачностью.

Олег вдохнул полной грудью. Воздух пах рекой, дымом, влажной землёй и чем-то сладковатым — может, зацветающей липой. Пахло жизнью. И, как всегда в последние дни, — смертью. Они были рядом, эти два запаха, и разделить их не мог никто.

Он задумался о том, что каждое его действие сейчас — это не просто подготовка. Это уравнение. Каждый новый меч, каждый новый запас, каждый новый воин — это минус у врага. Не сейчас. Потом. Когда они придут.

Вот Доброга выковал первый меч по-новому. Это плюс один к шансам выжить. Вот Тихон укрепил восточное прясло — ещё плюс. Вот дружина научилась держать строй — ещё плюс. А если я сейчас налажу запасы — это будет плюс ко всем плюсам.

Голодная армия не воюет — она разбегается. Если я хочу, чтобы мои люди продержались в лесу хотя бы месяц, у них должна быть еда. Много еды. Такой, которая не портится. Такой, которую можно унести с собой.

Он вспомнил, как в прошлой жизни читал трактат о военном деле — кажется, Сунь-Цзы или кто-то из римлян. «Армия идёт на брюхе». Простая истина, которую забывают все, кто никогда не воевал. А он воевал — пусть и в другой жизни, в другом мире, в других условиях. Но принцип был тот же: без снабжения нет победы.

Значит, сегодня — еда. А завтра — наконец лес. Лют и Щур ждут. Корней готов. Пора уже идти смотреть место для убежища. Но сначала — еда.

— Жданко, — позвал он.

— Здесь, княже. — Парень возник на пороге почти мгновенно, будто ждал за дверью. Судя по крошкам на бороде, он только что завтракал — и прервался на полуслове. — Слушаю.

— Найди мне Еремея. Старого тиуна. Он ведает княжескими житницами. Пусть придёт в терем.

— Еремея? — Жданко почему-то улыбнулся. — Это который с ключами? Он, княже, старый-престарый. Ещё при князе Глебе Ростиславиче зерно считал. Он, наверное, старше всех в Рязани.

— Вот и хорошо. Старые — они надёжные. И зерно помнят. Веди.

Жданко исчез, только сапоги простучали по брёвнам. Олег остался на крыльце. Он стоял и смотрел, как солнце, наконец поднявшееся над лесом, заливает улицы золотистым светом. Лучи скользили по крышам, по частоколу, по дымам, и город, ещё минуту назад серый и сонный, вдруг ожил, засветился, заиграл красками. Мокрые от росы брёвна блестели, как полированное серебро. Лужи на мостовой, оставшиеся после вчерашнего дождя, отражали небо — голубые заплатки на тёмном дереве.

Интересно, что сказал бы мой научный руководитель, если бы увидел меня сейчас? «Туров, вы же историк, а не интендант». А я ему ответил бы: «Историк — это тот, кто знает, как всё было. А интендант — тот, кто делает так, чтобы всё было иначе».