Рядом — Щур, молодой, лет двадцати, с живым, насмешливым взглядом. Лицо у него было смуглым, с острым подбородком и быстрыми, внимательными глазами, которые бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Волосы — тёмные, длинные, спутанные, падали на плечи. На правой щеке — свежий багровый рубец, ещё не успевший побелеть, видимо, полученный при задержании. Он, в отличие от старшего, всё время двигался: то перебирал солому пальцами, то откидывал волосы со лба, то постукивал пяткой о землю.

При виде князя Щур усмехнулся — криво, с вызовом:

— Ну вот, Лют, гляди. Опять наш князь пожаловал. Может, теперь казнить пришёл? Или отпустить?

— Заткнись, Щур, — спокойно сказал Лют, даже не повернув головы. Голос у него был низкий, ровный, без напряжения. Он перевёл взгляд на Олега. — С чем пришёл, княже?

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив них.

— С делом, — сказал он. — Мирослав сказал, ты лес знаешь лучше всех в Рязанской земле.

— Знаю, — спокойно ответил Лют. — И что?

— А то, что мне нужен лес. — Олег подался вперёд, и солома под ним зашуршала. — Знаешь место за Окой? Старый скит. Монахи ушли, а место осталось. Слышал о нём?

Лют чуть прищурился. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Слышал. Бывал там. Два дня пути от Рязани, если пешком. На коне — быстрее. — Он помолчал, и в тишине было слышно, как за стеной, где-то далеко, перекликаются петухи. — Там землянки есть. Три. Одна — большая, две поменьше. Колодец есть, не пересох. Печь сохранилась. Можно жить. Я сам там несколько раз зимовал. Скрывался от Гостомысла.

— А ещё какие места знаешь? — спросил Олег. — Где можно спрятать людей так, чтобы никто не нашёл?

Лют долго молчал, разглядывая князя. Потом медленно, не торопясь, оторвал от соломы соломинку, сунул в угол рта и начал чертить пальцем на земляном полу.

— Вот здесь, — он ткнул в воображаемую карту, — есть старый схрон. Медвежий угол называется. Туда никто не ходит. Там вода. Там можно спрятать людей. Вот здесь — брод через Проню, тайный, только свои знают. Вот здесь — ещё одно место, где мы зимовали. Там землянка, старая, но ещё крепкая. — Он поднял глаза на Олега. — Если я выйду отсюда — я покажу тебе всё. Каждую тропу, каждую землянку, каждый брод. Всё, что знаю.

Олег кивнул.

— Ты выйдешь. Я договорюсь с Юрием. Но если выйдешь — работаешь на меня. На полном доверии. И не вздумай предать. Я запомню.

Лют не ответил. Только криво усмехнулся — так, как умеют усмехаться люди, которые видели смерть и не боятся её.

— Не предам, княже. У меня нет никого, кроме Щура и леса. Ты мне даёшь лес — я даю тебе всё, что в нём есть.

— Добро. — Олег встал. — Ждите. Скоро вернусь.

Он вышел из поруба и остановился на улице. Солнце уже поднялось высоко, и воздух был тёплым, наполненным запахом нагретой земли и травы. Где-то в стороне, на посаде, торговали — голоса перекликались, слышался звон монет и смех.

Всё идёт по плану. Кузня. Меха. Лес. Люди.

Осталось только уговорить Юрия. И успеть до того, как придёт враг.

Он зашагал к княжескому терему.

Вечером того же дня он снова стоял на стене и смотрел на закат. Солнце садилось за Оку медленно, тяжело, и небо над лесом было багровым, как расплавленный металл. Облака, подсвеченные снизу, казались кусками угля, охваченного пламенем.

Рядом стоял Мирослав. Ветер шевелил его седые волосы, играл складками старого плаща.

— Ты весь день провёл в кузне, княже, — сказал он, глядя на закат. — Бояре шепчутся. Гостомысл, я слышал, сказал: «Князь у нас теперь кузнец. Скоро горшки лепить начнёт».

— Пусть шепчутся, — ответил Олег, не оборачиваясь. — Когда придёт враг, они увидят, что важнее: слова или оружие.

Мирослав помолчал. Потом заговорил — негромко, задумчиво:

— Я слышал о новом клинке. Говорят, такого в Рязани ещё не ковали.

— Это только начало, — сказал Олег. — Завтра Доброга начнёт делать наручи. А потом — наконечники для стрел. А потом — всё остальное.

— Ты торопишься, княже.

— У меня нет времени не торопиться. — Олег повернулся к воеводе. — Через год здесь будет враг. И у каждого моего воина должен быть меч, который не сломается. И стрелы, которые пробьют любую броню. И доспех, который выдержит удар.

Мирослав кивнул, и в глазах его, серых, усталых, мелькнуло понимание.

— Я понял, княже.

Олег снова повернулся к закату. Где-то там, за лесом, за Воронежем, стояли шатры монгольского авангарда. Где-то там решалась судьба Рязани.

Он спустился со стены и направился к дружинной избе. Шаг за шагом. Меха. Мечи. Люди.

Проснувшись на следующий день Олег решил, что пора заняться стенами.

Не потому, что верил в них. Он не верил. Он знал — знал с той холодной, безжалостной точностью, которую дают только годы изучения источников, — что деревянные стены русских городов не устоят против монгольской осадной техники. Камнемёты, зажигательные снаряды, тараны — всё это обрушится на Рязань, и никакой частокол, даже самый высокий, даже в три ряда, не выдержит. Он помнил цифры из летописей: Рязань пала за пять дней. Пять дней — и города не стало.

Стены не спасут. Но их ремонт — хорошее прикрытие. Пока все смотрят на стены, никто не смотрит в лес. А мне нужно, чтобы никто не смотрел в лес.

Он стоял на крепостной стене, у самого частокола, и смотрел, как ветер играет с дымами — разрывает их в клочья и швыряет в серое, низкое небо. Утро было пасмурным, майским, с той особенной промозглостью, которая заставляет кутаться в плащ даже в середине месяца. Ветер дул с Оки — сырой, порывистый, он забирался под кафтан, холодил разгорячённое после быстрой ходьбы тело, приносил запах речной воды, мокрого дерева и чего-то ещё — сладковатого, пресного, — может, цветущей где-то черёмухи. Где-то внизу, на посаде, хлопала незакрытая ставня — размеренно, с оттяжкой: хлоп — пауза — хлоп, как пьяный музыкант бьёт в бубен. Женский голос кричал на кого-то: «Я тебе дам кур гонять, окаянный!» Петух орал так, будто настал конец света.

Олег вдохнул полной грудью. Воздух был холодным, влажным, и он вдруг поймал себя на мысли, что этот воздух — другой. Не такой, как в его времени. Не отравленный выхлопами, не спёртый кондиционерами, не разбавленный химией. Здесь пахло жизнью — грубой, телесной, настоящей. Навозом, дымом, рекой, мокрой шерстью, свежим хлебом, который пекли где-то в посаде. Всё это смешивалось в один густой, почти осязаемый букет, и от него кружилась голова.

И смертью. Здесь пахнет жизнью и смертью. Они тут рядом. Ближе, чем мы привыкли.

Рядом топтался Жданко — тот самый молодой дружинник с рыжеватой бородкой и вечно удивлённым выражением лица, которого Олег знал уже несколько дней. На нём была простая холщовая рубаха, подпоясанная узким ремешком, и старые сапоги с заплатками на голенищах, начищенные до блеска — видно, парень следил за обувью, несмотря на бедность. Он был послан Мирославом присматривать за князем, пока воевода в дозоре, и относился к своей обязанности с чрезвычайной серьёзностью: ходил за Олегом тенью, спал у порога, ел стоя и вообще вёл себя как пёс, которого только что взяли в дом и который ещё не уверен, что его не прогонят. У него была привычка переминаться с ноги на ногу, когда он волновался, и сейчас он делал это с особым усердием.

Олегу это было и в тягость, и на руку. С одной стороны, лишние глаза — ничего не сделаешь незаметно, не шепнёшь лишнего, не уйдёшь тайком. С другой — Жданко был местным, всё знал, всех помнил, мог подсказать, если что. А главное — он был искренним. Не подлизывался, не лебезил, не пытался угадать, чего хочет князь. Просто делал своё дело.

— Скажи, Жданко, — произнёс Олег, не оборачиваясь, — эта стена давно такая?

— Какая «такая», княже?

— Дырявая.

Жданко хмыкнул, переступил с ноги на ногу. Сапоги скрипнули — старые, но ухоженные, с заплатками, пришитыми ровно, без складок.

— Да почитай, всегда. Я себя помню — она уже такая была. Батюшка мой говорил: ещё при князе Ингваре Игоревиче хотели чинить, да так и не собрались. Брёвна заготовили, людей согнали, а серебра не хватило. Так и стоит. — Он помолчал, потом добавил тише, словно извиняясь за свой город: — Тут, княже, много чего хотели, да не собрались. У нас так всегда.