Олег кивнул. Ингварь Игоревич — его отец. Вернее, отец Олега. Тот самый князь, что умер в 1235 году и которому наследовал Юрий. В памяти всплыла дата — он читал об этом в летописях, — но тут же погасла. Нечего сейчас рыться в академических знаниях. Сейчас нужно смотреть и думать.

Значит, стена гниёт уже лет десять, если не больше. И никто ничего не делал. Не потому, что не хотели. Потому, что не могли. Или не умели. Или ждали «лучших времён», которые так и не настали.

Он ещё раз оглядел частокол. Медленно, внимательно, как врач осматривает больного. Брёвна были старыми, потемневшими от времени и дождей, с продольными трещинами, в которых темнела влажная гниль. Он провёл ладонью по одному из брёвен — дерево было шершавым, холодным, и под пальцами ощущалась труха: мелкая, сухая, она сыпалась вниз, как песок. Кое-где дерево выкрошилось настолько, что можно было просунуть палец и нащупать пустоту. Между венцами — там, где частокол был двойным, с внутренней засыпкой, — торчал мох, серый, пыльный, высохший до состояния трута. Олег потрогал его — мох рассыпался в пальцах, оставив на коже серую пыль. В одном месте, прямо под ногами, бревно заметно шаталось. Олег надавил ногой — и оно подало назад с глухим, нездоровым скрипом, похожим на стон больного зверя.

— Вот это, — сказал он, указывая на шатающееся бревно. — Если враг подойдёт с тараном — он выбьет этот участок за четверть часа.

Жданко почесал затылок. Жест вышел по-мальчишески неуклюжим, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Так ведь, княже, таран ещё подтащить надо. А у нас ров есть. Он, правда, обмелел, но всё-таки ров. Пока они там возиться будут — мы их стрелами…

— Ров тоже чистить надо, — отрезал Олег и вдруг осёкся.

Я говорю как командир. Как офицер. Как человек, который знает, что делать. Откуда это во мне? Из прошлой жизни? Из разведбата? Или из памяти Олега?

Он не знал. Но он знал, что стены — это не только стены. Стены — это люди, которые на них стоят. И люди, которые их строят. И если он хочет, чтобы эти люди пошли за ним в лес, он должен сначала постоять с ними на стенах.

— Ладно, — сказал он, отряхивая ладони от трухи. — Где живёт Тихон Ломака?

— Древодел-то? — Жданко оживился. — На пристани, у воды. Это туда, вниз по улице, потом налево, до смоляного духа. Там его двор. Вы, княже, сразу узнаете — у него полдвора брёвнами завалено, ещё от старого князя лежат. А зачем он тебе?

— Хочу поговорить. — Олег повернулся к Жданко. — И ещё: позови с собой Корнея. Того, что из Заречья. Он вчера на учении был — я его запомнил. Пусть тоже идёт.

— Корней-то? — Жданко почему-то улыбнулся. — Он мужик хороший. Молчаливый только. С ним идти — как с деревом разговаривать. Но стреляет — дай Бог каждому.

— Вот и пусть идёт. Молчаливые — они иногда самые полезные.

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег остался на стене. Он стоял и смотрел на город, который через год должен был превратиться в пепел. Дымы над крышами — серые, слоистые, они поднимались из труб и тянулись к небу, как души ещё не умерших людей. Крик петухов — заливистый, настырный, обещающий утро, которому не будет конца. Стук топора — ровный, размеренный, как сердцебиение. Женский голос, зовущий кого-то. Всё это — всё это — исчезнет.

Нет. Не всё. Я спасу людей. Тех, кто сможет уйти. Тех, кто сможет бить из леса. А для этого нужно, чтобы люди мне верили. А для этого нужно, чтобы они видели: я делаю всё, что могу. Даже если это бесполезно.

Тихона нашли не сразу.

Пристань была местом шумным, суетливым, пропахшим рыбой и смолой — так, что запах этот, казалось, въелся в деревянные мостки навечно, пропитал каждую щель, каждую доску. У воды покачивались лодки — большие, пузатые, с нашитыми бортами, на которых громоздились корзины с уловом, и маленькие, долблёные, лёгкие, как скорлупки, на которых рыбаки выходили на Оку проверять сети. Рыбаки разгружали улов, перекрикивались, торговались с перекупщиками — грузными бабами в тёмных платках, которые щупали рыбу, нюхали, цокали языками и сбивали цену с упорством прирождённых торговок. «Это ж не лещ, это ж одни кости! Глянь, глянь — глаза-то мутные, он у тебя со вчерашнего дня лежит!» — «Глаза мутные, потому что ты, тётка, в них смотришь!» — хохотал рыбак в ответ.

Пахло чешуёй — резко, остро, почти металлически, — речной тиной, сырыми сетями и горячей смолой. Где-то рядом, на берегу, конопатили баржу, и ветер доносил оттуда едкий, но не противный смоляной дух — тяжёлый, сладковатый, обволакивающий. Под ногами хрустели рыбьи кости, обронённые чайками, и Олег невольно смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых досках.

Жданко провёл Олега и Корнея через этот гомон к небольшой избе, стоявшей на отшибе, у самой воды. Изба была добротной, срубленной в лапу, с высоким крыльцом и просторным двором, на котором громоздились штабеля брёвен, досок и каких-то заготовок. Пахло свежей щепой, смолой и рекой — тем особенным смешанным запахом, который бывает только на пристани, где дерево встречается с водой. Под навесом, на деревянных козлах, лежало наполовину обтёсанное бревно — видно, хозяин бросил работу на середине. Рядом валялся топор, воткнутый в чурбак для колки дров, и на лезвии его поблёскивала на солнце капля смолы, как застывшая слеза.

Тихон Ломака оказался мужиком лет сорока, сухим, жилистым, с длинными руками, узловатыми пальцами и вечно прищуренным левым глазом — то ли от солнца, то ли от привычки оценивать ровность доски одним взглядом. Одет он был в простую рубаху с закатанными до локтей рукавами и кожаный фартук, испачканный смолой — чёрные пятна на коричневой коже складывались в причудливый узор. На голове — войлочный колпак, сбитый на затылок. Борода у Тихона была недлинная, но густая, с проседью на подбородке, и в ней застряли мелкие щепки, которые он, кажется, не замечал, — Олег насчитал три, пока шёл через двор.

Увидев князя, Тихон отложил топор — широкий, с длинной рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — вытер руки о фартук и поклонился. Не подобострастно, а с достоинством человека, который знает цену себе и своему ремеслу.

— Здрав будь, княже. С чем пожаловал?

— Здрав будь, Тихон. — Олег окинул взглядом штабеля брёвен, и в голове его сами собой защёлкали цифры: кубометры, погонные метры, несущая способность. Он мысленно отмахнулся от этих расчётов. — Вижу, работы у тебя хватает.

— Работы всегда хватает, — усмехнулся древодел. — Было бы кому платить. А так — лежит лес, гниёт потихоньку. — Он кивнул на дальний угол двора, где темнели почерневшие, подёрнутые зеленоватой плесенью брёвна. — Вот, гляди: пять лет лежат. Уже не годятся. Только на дрова.

— Вот об этом и разговор.

Тихон жестом пригласил князя во двор, усадил на лавку под навесом. Лавка была широкой, выскобленной до гладкости, и с неё открывался вид на реку — на медленно текущую воду, на рыбаков в лодках, на чаек, кружащих над пристанью с пронзительными, скрипучими криками. Корней и Жданко остались стоять у ворот, делая вид, что разглядывают лодки. Олег заметил, что Корней скрестил руки на груди и замер — так стоят люди, которые привыкли слушать и запоминать. Жданко же, наоборот, вертелся, как мальчишка, и украдкой кидал камешки в воду.

Пусть слушают. Лишним не будет. Корней, кажется, мужик умный — может, что дельное посоветует.

— Скажи, Тихон, — начал Олег, — ты давно в Рязани живёшь?

— Всю жизнь, княже. И отец мой тут жил, и дед. Мы всегда по дереву работали. Ещё при старом князе Глебе Ростиславиче терем княжеский рубили. Тот, что потом горел. Я тогда мальчишкой был, отцу гвозди подавал. — Он усмехнулся, и в его прищуренном глазу мелькнуло что-то тёплое, далёкое. — С тех пор и работаю. Тридцать лет уже.

— Стало быть, ты город знаешь. И стены его знаешь.

Тихон прищурился сильнее — и без того узкий глаз превратился в щёлочку.

— Знаю, княже. Каждое бревно. Каждую трещину. Я эти стены ещё при твоём отце латал, когда половцы подходили. Тогда, правда, только с востока укрепили — и то наспех, за неделю. А потом бросили.