Лют усмехнулся — криво, по-лесному, но в глазах его мелькнул холодный, хищный огонёк.

— А я покажу, как бить из засады, — сказал он. — Так, что они никогда нас не увидят. У меня уже есть люди, которые могут сидеть в снегу сутками, не шевелясь. Они умеют ждать. И они умеют убивать. Я научу твоих людей этому. Они станут духами в этом лесу. Монголы будут бояться не пустоты, а нас. А потом и леса, все связано.

Из темноты подошёл Стоян. Он держал раненую руку на перевязи, но стоял прямо, как старый воин, который привык держать строй даже в самые тяжёлые моменты.

— Княже, — сказал он, — а что с боярином? С Гостомыслом? Мы его случайно с собой захватили, бросили в будущую яму для сруба. Он сейчас выжил — он будет мстить. Он никогда не простит тебе того, что ты отнял у него власть. И он знает о лесе. Знает о лагере. О тайных тропах. Если он попадёт к монголам — он расскажет им всё. Тогда мы потеряем всё, что построили.

Олег помолчал. Все взгляды обратились к нему.

— Потом, — сказал он. — Всё потом, насчет предателя. Пока он там, никому и ничего он не расскажет. Я сам займусь этим. Гостомысл — моя проблема. И я её решу. Накидайте ему еще ветоши и шкур старых, а то помрет от холода до суда. Хорошие шкуры, что есть, или добудете дальше в землянки, бабы сами распределят кому что важно. И кормите, но уж ни как боярина, но что б сыто.

Олег обвёл их взглядом. Его людей. Его армию. То, что осталось от Рязани.

— Тогда — за дело, — сказал он. — У нас есть зима. А весной… весной всё начнётся заново.

Часть I. Возрождение

На следующий день Олег отправил разведчиков обратно к Рязани. Не в город — там уже не на что было смотреть. На поле перед стенами. Туда, где они оставили свои ловушки, свои колья, свой «чеснок». Туда, где монголы впервые узнали, что такое рязанская земля.

Разведчики вернулись под вечер на следующий день. Корней — он вызвался сам, не дожидаясь приказа, — шёл первым. Его лицо было серым, как пепел, которым он дышал. Он остановился перед Олегом и долго молчал, собираясь с мыслями. Пальцы его, сжимавшие древко копья, побелели, и он несколько раз перехватывал его, словно не мог найти удобного положения.

— Там всё поле перед стенами усеяно трупами, — сказал он, и голос его был глухим, как у человека, который слишком долго смотрел на смерть. — Лошадей. Сотни. Тысячи. Может, больше. Мы не считали, княже. Их слишком много. Монголы ушли, но коней не тронули — не успели. Или не захотели. Вся земля перед воротами — это одно сплошное кладбище.

Он перевёл дыхание и отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону, на тёмные стволы сосен.

— И ловушки всё ещё видны. Колья, надолбы, «чеснок» — всё это до сих пор там. Монголы их обходили во время штурма, но поле до сих пор усеяно нашими ловушками. Они не стали их убирать — им это было не нужно. Они взяли город и ушли дальше. Но там, княже, там видно, что они несли потери. Огромные потери.

Олег слушал молча. Внутри него поднималось что-то тяжёлое, похожее на горечь и гордость одновременно. Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и заставил себя смотреть на Корнея спокойно.

— А внутри города? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Мы не заходили в город, княже. — Корней опустил голову, и его плечи дрогнули. — Мы видели его издалека. От него остались только трубы да обгоревшие стены. Но у проломов… у проломов мы видели тела. Наши тела. Люди не бежали к храмам, княже. Они сражались. У ворот — наши дружинники. У проломов — ополченцы. Те, кто держал строй, не отступая ни на шаг. Мы нашли место, где люди стояли стеной — и все погибли там же. Никто не побежал.

Он помолчал. Голос его дрогнул, и он вдруг резко выдохнул, словно сбрасывая с себя груз.

— Мы не считали, княже. Но там — тысячи. И рядом с каждым нашим — два, три, четыре монгола. Они не просто умерли, княже. Они продали свои жизни дорого. Очень дорого.

Корней поднял голову. В его глазах стояла странная смесь — горечь и гордость. Он смотрел на Олега так, словно искал в нём подтверждение своим словам.

— Монголы ушли. Они собрали своих убитых, но не всех. Некоторые так и остались лежать там, где упали. Мы не стали их трогать. Наших… наших мы не тронули тоже. Они лежат там, где сражались. Как воины. Как герои.

Олег долго молчал. Он смотрел на Корнея, и в голове его проносились картины — поле, усеянное трупами коней, горы обгорелых тел у проломов, люди, стоявшие стеной и не отступившие ни на шаг. И он чувствовал — горечь. Но и гордость. Ту самую гордость, которая приходит, когда понимаешь: твои люди не сдались. Даже когда всё было против них. Он подошёл к Корнею и положил руку ему на плечо — тяжело, как кладут не сочувствующие, а те, кто разделяет. Единственное что цепляло, он помнил и знал, что татаро-монголы всегда собирал теля павших и сжигали их на ритуальных огнях, а что в этот раз, не хватило сил, и они плюнули и ушли, или они вернутся. Олег задумался, а вдруг это ловушка, но потом снова память услужливо подтянула моменты. Он знал о них больше, чем хотел бы. Знал, что монголы не хоронили своих рядовых воинов. Простого нукера, павшего в бою, оставляли в степи — на съедение волкам, воронам, ветру. Считалось, что если тело съедят падальщики — душа уходит правильно. Если нет — значит, грех на человеке, и звери его не принимают. Ни ямы, ни камня, ни слова. Просто бросили — и пошли дальше.

Их было слишком много, чтобы хоронить каждого. Война шла быстро, обозы не успевали, а смерть была обычным делом. Зачем тратить время на мёртвого, когда впереди — живые и добыча? Рядовой воин для них не был человеком. Он был расходным материалом. Стрелком. Копьём. Телом, которое можно бросить в бой и забыть.

Но были и другие. Знатные — ханы, нойоны, военачальники. Их хоронили тайно. Тело везли через степи, через горы, к родовому кладбищу — туда, где покоились предки. Где именно — не знал никто, кроме избранных. Могилу не отмечали. По ней прогоняли табуны лошадей, чтобы сравнять землю. Сажали деревья. И убивали всех, кто мог запомнить место. Даже тех, кто рыл яму. Даже тех, кто вёл караван.

Олег помнил об этом из книг. Из статей, из монографий, из редких переводов восточных хроник. И когда смотрел в горизонт, он думал: где-то там, в этой тьме, лежат тела монгольских воинов. Никто их не похоронит. Никто не придёт. Они просто останутся в степи — до весны, до первой оттепели, до волчьей стаи.

А наших — наших тоже некому хоронить. Но мы — не они. Мы вернёмся. И похороним. Всех. По одному.

— Мы вернёмся туда, однажды, — сказал он наконец. — Не сейчас. Когда будет время. Мы похороним их с честью. Всех. Каждого.

Корней кивнул, сглотнул и вышел, тяжело ступая по снегу. А Олег остался стоять, глядя в темноту леса, и думал о том, что они сделали. Они не победили. Но они показали врагу, что такое русская земля. И враг запомнит это навсегда.

II. Гостомысл

О Гостомысле вспомнили не сразу. В суматохе первых дней, когда люди хоронили мёртвых, строили землянки и считали запасы, боярин сидел в своей яме под старой елью. Его почти не кормили — давали воду и хлеб, чтобы не умер с голоду, — но не допрашивали, не пытали и не били. Он просто ждал. И молчал.

А потом, на пятый день, Олег пришёл к нему.

Гостомысл сидел на охапке лапника, прислонившись спиной к стене ямы. Он выглядел плохо — грязный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами. Дорогой кафтан был изодран, вышивка почернела от грязи, и от боярина осталась только тень. Пальцы его, унизанные когда-то перстнями, теперь были пусты и дрожали мелкой, нервной дрожью.

Олег остановился на краю ямы и посмотрел вниз. Гостомысл поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку — слабую, почти незаметную.

— Пришёл посмотреть на мою смерть? — спросил он. Голос был хриплым, как у человека, который давно не пил, и он облизнул потрескавшиеся губы.

— Ты жив, потому что я не приказал тебе умирать, — ответил Олег, и голос его прозвучал спокойно, но холодно. — Я хочу знать, как ты выжил. Как ты, боярин, который сидел в своём тереме и ждал, пока другие умирают на стенах, — как ты умудрился выжить, когда город горел?