На обратном пути они нашли ещё двоих выживших — мальчика лет десяти и старуху, его бабку. Они прятались в погребе под обгорелым домом, и Лука обнаружил их, когда услышал слабый плач. Мальчик был ранен — осколок камня попал в плечо, — но жив. Старуха держала его за руку и гладила по голове, и её губы шептали молитву.

— Тихо, тихо, — сказал Лука, опускаясь рядом с ней на корточки. — Свои. Мы свои. Пойдём отсюда.

Старуха подняла на него глаза — выцветшие, слезящиеся, — и вдруг перекрестила его.

— Спаси тебя Господь, сынок, — прошептала она. — Я уж думала, мы тут помрём.

— Не помрёте, — сказал Лука. — Я вас не брошу.

Он взял мальчика на руки — лёгкого, как пёрышко, — и понёс его к опушке. Старуха шла следом, цепляясь за его плащ. Олег смотрел на них и думал: вот оно. Вот ради чего мы выжили. Ради этого.

Когда они вернулись в лагерь, их встречали как героев. Люди выходили из землянок, смотрели на припасы, на спасённых, на Еремея, который шёл, опираясь на плечо Жданко. Ульяна, увидев старого тиуна, всплеснула руками и заплакала — то ли от радости, то ли от горя, то ли от всего сразу. Она уже знала о Фроле — Олег сказал ей там, на поляне, в первый день. И теперь она плакала не только о себе — обо всех, кто выжил.

— Живой! — крикнула она, бросаясь к нему. — Живой, старый ты хрыч! А я уж думала, что и тебя потеряла, что ты там сгорел вместе со своими мешками! Я три дня молилась за тебя, три дня! А ты, оказывается, в подвале сидел, как крот, и даже не думал помирать! Ну как же ты так, старый? Как же ты так — всех пережил?

— Не дождётесь, — проворчал Еремей, но голос его дрогнул, и он вдруг улыбнулся — впервые за эти дни, криво, но искренне. — Я, может, и старый, а ты, девка, ещё молодая. Рано мне на погост, рано. У меня ещё зерно не всё пересчитано. И тебя я без присмотра не оставлю.

Ульяна засмеялась сквозь слёзы, обняла его, прижала к себе, и старый тиун, смутившись, заворчал, но не отстранился. Олег смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, похожее на надежду.

Олег зашёл в землянку, где лежал Мирослав. Воевода был бледен, но глаза его смотрели ясно, и он даже попытался приподняться на локте, когда князь вошёл. Олег жестом удержал его.

— Ты вернулся, — сказал Мирослав, и в голосе его слышалась не только радость, но и удивление. — Я слышал, как народ шумел, когда вы пришли. Значит, не зря. Значит, есть за что бороться.

— Вернулся, — ответил Олег, садясь рядом на лавку. — И привёл людей. Еремей жив, Мирослав. Представляешь? Старый хрыч отсиделся в подвале на мешках с зерном и спас нам запасы. Ещё нескольких нашли — старуху с внуком и мальчишку из посада. Все живы. И запасы — зерно, мясо, соль. Мы теперь не пропадём.

— Старый хрыч, говоришь? — Мирослав усмехнулся, и на его бледном лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Значит, не зря мы его берегли. Он у нас главный по запасам был. И остался. Ну а ты… ты как? Справился? Похоронил брата?

— Похоронил, — сказал Олег, и голос его дрогнул. — На холме, у старой липы. Он любил там сидеть, помнишь?

— Помню, — Мирослав закрыл глаза, и на его лице появилось выражение глубокой, тягучей печали. — Я тоже помню. Хороший был князь. Справедливый. Не всем такое дано. Ты — второй такой. И я хочу, чтобы ты знал: я всё ещё с тобой. Пока дышу.

— Я знаю, Мирослав. Я никогда не сомневался в тебе.

— Теперь я могу умереть спокойно, — сказал Мирослав, и голос его был тихим, но твёрдым. — Ты справишься без меня.

— Не умирай, — сказал Олег, и в голосе его послышалась сталь. — Ты мне нужен, Мирослав. Не сейчас. Не зимой. Весной — нужен. Ты мне нужен, чтобы учить людей. Чтобы командовать. Чтобы быть тем, на кого я могу положиться. Я не справлюсь без тебя. Ты это знаешь.

Воевода открыл глаза и посмотрел на Олега долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, боль и едва заметная искра жизни.

— Раз нужен, — сказал он наконец, — значит, выживу. Обещаю. Знахарь говорит, что рана чистая, главное — тепло и покой. А у тебя тут, я смотрю, уже и землянка готова. И костёр горит. И люди рядом. Как тут не выжить?

Олег вышел из землянки и направился к дальней, где лежали раненые. Там, на охапке лапника, лежал Родя. Рядом с ним сидел Лука. Чуть поодаль, с перевязанной рукой, Стоян помогал лекарю перевязывать раненого ополченца. Увидев князя, он выпрямился.

— Княже. Ты вернулся, — сказал Стоян, и в голосе его слышалось облегчение. — Я уж думал, не дождусь. Тут без тебя как-то… неспокойно.

— Вернулся, — ответил Олег, подходя ближе. — Как рука?

— Заживает, — усмехнулся Стоян. — Лекарь сказал, что через седмицу смогу меч держать. Я ему не поверил, но он настаивает. Говорит, у меня кость крепкая, а мышцы — как у молодого быка. Я ему говорю: «Я и так не старый». А он: «Ты, Стоян, моложе меня, но я тебя старше на двадцать лет». Вот и спорь с ним после этого. Но я чувствую, княже, я скоро встану. Скучно мне без дела сидеть.

— Это хорошо, — сказал Олег, и в голосе его послышалась тёплая, почти отеческая улыбка. — Ты мне понадобишься весной. Я не шучу. Без тебя нам не обойтись.

Олег подошёл к Роде. Тот лежал с закрытыми глазами, но когда князь приблизился, открыл их.

— Как он? — спросил Олег у Луки.

— Лучше, — ответил Лука. — Знахарь твой сказал, рана чистая, идёт на поправку. У него даже температура спала, это хороший знак, говорит. Главное — чтобы не было заражения. А пока — лежит, не встаёт. Я за ним слежу.

Родя открыл глаза и попытался улыбнуться — бледно, с трудом, но искренне.

— Княже… ты вернулся, — прошептал он.

— Вернулся, — сказал Олег, присаживаясь рядом на корточки. — И ты, я смотрю, тоже. Мне передали, что ты уже пытался встать. Что за глупости? Лежи, не шевелись. Твоё тело сейчас важнее твоей гордости. Я прикажу, чтобы тебе приносили больше еды и тепла.

— Лука вытащил, — сказал Родя, скосив глаза на брата. — Я ему век должен. Если бы не он… если бы не он, я бы там и остался.

— Ничего ты мне не должен, — проворчал Лука, но в голосе его не было злости. — Ты мой брат. Я тебя не брошу. Когда мы бежали, я думал только о том, чтобы вытащить тебя. И я бы вытащил тебя, даже если бы мне пришлось тащить тебя на себе через всё это поле. Ты — моя семья. И я не позволю тебе умереть.

Олег посидел с ними ещё немного, потом поднялся и вышел к костру. Там уже сидели все — Корней, Жданко, Тихон, Доброга с сыном Семёном, Демьян, Лют, Щур, Горислав. Все, кто выжил. Все, кто верил. Костёр горел ровно, выбрасывая в тёмное небо снопы искр, и дым от него уходил в кроны деревьев, рассеиваясь без следа. Пахло хвоей, дымом и чем-то ещё — может, надеждой.

Олег опустился на бревно и принял из рук Корнея кружку с горячим отваром.

— Что теперь, княже? — спросил Корней, и в голосе его звучала не просто усталость, а глубокое, давно назревшее желание услышать ответ. — Мы похоронили мёртвых. Мы нашли выживших. У нас есть запасы. Но что дальше? Мы не можем сидеть в лесу вечно. Зима — это время умирать. Мы должны что-то делать.

— Дальше — зима, — сказал Олег, отпивая глоток горячего, терпкого отвара. — Но зима — это не время умирать, Корней. Зима — это время выживать. Мы будем укреплять лагерь. Лечить раненых. Беречь детей. А завтра — отправим команду. Тихон, Доброга — возьмёте людей. Всё, что уцелело на пепелище, — наше. Железо, доски, тряпки, дрова. Всё до последнего гвоздя.

— Сделаем, — кивнул Тихон. — Я уже прикинул, что можно вывезти: инструменты, скобы, гвозди, даже несколько телег, которые могли уцелеет в кузне. Переделаем в сани, колеса снимем, тоже загрузим. Всё пригодится.

— А весной — начнём, — продолжил Олег, и его голос стал твёрже, глубже. — Войну. Не оборону — нападение. Мы не будем ждать, пока они вернутся. Мы сами пойдём к ним. Маленькими отрядами. Без жалости. Без пощады. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Доброга поднял глаза и посмотрел на Олега долгим, оценивающим взглядом.

— Я сделаю оружие, — сказал он. — Здесь. В лесу. Из того, что есть. И оно будет лучшим, чем то, что я ковал для города. Там я был кузнецом, который делал мечи для князя. Здесь я буду кузнецом, который делает мечи для мести. И я клянусь: каждый клинок будет острее, чем у монголов. В каждом будет мое слово и молитва. Уж я обещаю, князь.