Когда они вышли на опушку, Олег остановился. Он смотрел на то, что осталось от Рязани, и не мог отвести глаз.

Город был мёртв.

От стен остались только обугленные брёвна, кое-где ещё державшиеся на уцелевших венцах. Одна из башен, построенных Тихоном, рухнула целиком — только груда головешек. Вторая, восточная, ещё стояла, но вся в чёрных подпалинах, с проломом в боку. От посада — груды пепла и обгорелые остовы печей. От детинца — каменное основание терема, на котором ещё держались остатки стен, чёрных от копоти. Над всем этим висел запах гари — густой, удушливый, пропитавший всё вокруг. И тишина. Страшная, неестественная тишина.

Олег стоял на краю леса и смотрел на мёртвый город. Его город. Город, в котором он прожил семь месяцев. Город, ради которого он работал до седьмого пота в кузне, на стенах, в лесу. Город, который он не смог спасти.

Снег под ногами был серым от пепла. Олег наклонился, взял горсть. На ладони остался чёрный след — сажа, смешанная с ледяной крошкой. Он растёр её пальцами, и она окрасила кожу в траурный цвет.

Это всё, что осталось от Рязани. Пепел. Чёрный, жирный, въедливый пепел. Он будет сниться мне до конца жизни.

Но не это поразило Олега больше всего. Поразило отсутствие врага. Ни патрулей, ни дозоров, ни мародёров. Никого. Монголы ушли — видимо, сразу после штурма двинулись дальше, на Владимир, на Суздаль, на всё, что стояло у них на пути.

Они даже не оставили гарнизона. Мы для них — просто точка на карте. Взяли, сожгли, пошли дальше. Как будто нас и не было.

Внутри у него что-то оборвалось.

Я отомщу. Клянусь. За каждую смерть. За каждый пепел. За каждый камень этого города.

Он заставил себя думать не о мести, а о деле. Оглядел руины уже не взглядом князя, а взглядом хозяйственника. Кузня Доброги — от неё остался только каменный остов горна. Но металл не горит. Если разобрать завалы, можно найти инструмент, заготовки, может, даже готовые мечи, что не успели вывезти. Торг — там были ряды с железным товаром: гвозди, петли, подковы, обручи для бочек. Всё это лежит под пеплом. Усадьба Гостомысла — говорят, у него в подклете хранились серебряная посуда и кованые сундуки. Детинец — в подвалах терема могли уцелеть оружейные запасы.

Он мысленно составил список. Завтра сюда придёт команда — Тихон, Доброга, ополченцы. Им нужен будет план: где искать, что вывозить в первую очередь.

— Княже? — голос Жданко вырвал его из раздумий. — Ты в порядке?

— В порядке. — Олег тряхнул головой. — Разделимся. Корней — к детинцу, проверь подвалы. Лука — к посаду, ищи погреба. Лют — к пристани. Жданко — со мной, к житницам. Запоминайте, где что лежит. Завтра вернёмся с людьми.

Они разошлись. Олег с Жданко двинулись к тому месту, где раньше были княжеские житницы.

Идти было трудно. Улицы, которые Олег знал наизусть, теперь были неузнаваемы. Там, где раньше стояла кузня Доброги, теперь чернел обгорелый остов. Там, где был дом Тихона, теперь лежала груда головешек. Там, где был торг с его шумом и гамом, теперь было ровное, засыпанное пеплом поле.

Олег шёл и узнавал каждое место. Вот здесь они с Юрием мальчишками играли в городки. Вот здесь сидел старый нищий, которому Олег всегда подавал медяк. Вот здесь был дом, в котором жила девушка… как же её звали? Память тела подсказала: Любава. Дочь купца. Олег был в неё влюблён в четырнадцать лет.

Теперь здесь никого нет. Ни Любавы. Ни купца. Ни нищего. Только пепел.

От житниц почти ничего не осталось — крыша рухнула, стены обуглились. Но подвал — Олег знал это — был глубоким, выложенным камнем. Его строил ещё дед, Глеб Ростиславич, и строил на совесть. В детстве Олег прятался здесь от грозы. В юности — от отцовского гнева. Теперь здесь мог кто-то спрятаться от смерти.

Они начали разбирать завал. Брёвна были тяжёлыми, обгорелыми, покрытыми чёрной коркой сажи. Олег работал молча, остервенело. Жданко работал рядом. Через полчаса они расчистили вход в подвал. Из чёрного провала пахнуло холодом и сыростью.

— Есть кто живой? — крикнул Олег в темноту.

Тишина. Долгая, мучительная тишина. Олег уже решил, что никого нет, когда из темноты донёсся шорох. И слабый, дрожащий голос:

— Княже… ты?

Олег замер.

Еремей. Жив. Господи, он жив.

Из темноты, цепляясь за стены, выбрался человек. Худой, грязный, в прожжённой одежде. Борода его, всегда аккуратная, была спутана и покрыта сажей. На левой скуле темнел свежий ожог. Он дрожал крупной, непрерывной дрожью, и зубы его выбивали частую дробь. Но глаза — выцветшие, цепкие — смотрели ясно. Он был жив.

— Еремей! — Олег бросился к нему, обнял, прижал к себе. Старик был лёгким, почти невесомым, и холодным, как лёд. — Как ты выжил? Три дня в декабре! Тут же холод такой, что вода замерзает!

— Мешки… — прошептал старый тиун, стуча зубами. — У меня тут мешков полно было — пустых, холщовых. Я в них закутался, как в кокон. В пять слоёв. Лежал, не шевелился. Всё равно продрог до костей — думал, не от пожара помру, так от холода. Теперь до весны согреваться буду. Если доживу.

— Доживёшь. — Олег накинул на него свой плащ и начал растирать ему плечи. — Ты у нас теперь главный по запасам. Без тебя никак.

— А запасы… — вдруг встрепенулся Еремей, и в его голосе прорезалась прежняя деловитость. — Там, в подвале, зерно. И мясо вяленое. И соль. Я всё сохранил, княже. Всё, что можно было унести, я спрятал. Оно не сгорело. Я проверял — все мешки целы. Я на них сидел. Три дня сидел.

Олег посмотрел на него — на этого старого человека, который три дня просидел в тёмном подвале, в холоде и сырости, на мешках с зерном, но не забыл о запасах. И улыбнулся. Впервые за эти дни.

— Ты не просто молодец, Еремей. Ты — герой. Жданко! Лука! Сюда! Будем выносить.

Они вытащили из подвала всё, что там было. Десять мешков зерна. Три мешка вяленого мяса. Два бочонка соли. Сушёные грибы и яблоки. Несколько кувшинов с маслом. Даже огниво и трут, бережно завёрнутые в промасленную кожу.

— С этим можно добро зимовать, — сказал Лют, подходя. Он уже вернулся с пристани — там никого не нашёл, только обгорелые лодки у мостков. — Ты спас нас, старик, низкий поклон тебе. Сейчас волокуши сообразим для такого богатства, а тебя сверху посадим, да на самый большой мешок, чтоб ты зрил, что никуда от тебя не денется.

Еремей, сидевший на обломке бревна, только отмахнулся с легким кивком, принял грубую похвалу.

— Полноте. Я не спасал. Я просто сохранил. Это моя работа.

— Твоя работа спасла нам жизнь, — сказал Олег. — Теперь отдохни. Мы скоро уходим. Жданко, дай ему воды.

Он оставил старика и пошёл к детинцу. Ему нужно было сделать ещё одно дело. Самое трудное.

Там, на каменном основании терема, Корней уже ждал его. Он стоял, опираясь на копьё, и лицо его было мрачным.

— Я нашёл Юрия, — сказал он. — Вернее, то, что от него осталось. Он в трапезной. Я не стал его трогать — ждал тебя.

Олег закрыл глаза. Он знал, что брат мёртв. Знал, что Юрий умер на его руках в ту самую ночь. Но услышать это снова было почти невыносимо.

— Похороним, — сказал он. — Здесь. Сейчас. На холме.

Они похоронили Юрия на холме, где раньше стоял терем. Место выбрали у старой липы, которая чудом уцелела в пожаре. Олег помнил: под этой липой Юрий любил сидеть летом, разбирая грамоты.

Могилу рыли прямо в мёрзлой земле. Долго. Корней копал молча. Жданко помогал, отбрасывая мерзлую землю в сторону. Лют стоял в стороне, вглядываясь в горизонт.

Олег бросил первую горсть земли. Комья ударились о тело брата, и звук этот — глухой, тяжёлый, окончательный — Олег запомнил навсегда.

— Я отомщу, — сказал он. — Клянусь тебе, брат. Клянусь тебе, Юрий Игоревич. За тебя. За Фрола. За всех, кто остался здесь. Я отомщу. Я вернусь. И они запомнят моё имя.

Он повернулся и пошёл прочь. Слёзы текли по его лицу, замерзая на щеках ледяными дорожками, и он не знал, чьи это слёзы — его или Олега. Да и какая разница. Боль была одна на двоих.