— Сгнило, — сказал Еремей убитым голосом. — Я всё сделал, как ты велел: нарезал тонко, засолил, повесил в клети на сквозняке. А сегодня пришёл — а оно вон что…

Олег взял кусок бересты, на котором старик делал пометки. Тот добросовестно записал всё, что делал: «Резано в полдень. Солено крупной солью. Вешано на сквозняк, в тень. Через день — повернуто. Через три дня — появился дух. Через пять дней — зелено и черви».

Олег задумался, глядя на гнилое мясо. В прошлой жизни он сам вялил мясо — научился в одной из экспедиций, от старого археолога. Тот сказал тогда: «Главное — не соль. Главное — воздух. Воздух должен быть сухим и всё время двигаться. Если воздух стоит — мясо гниёт. Если воздуха много — мясо сохнет».

Он вспомнил, как они с тем археологом резали мясо тонкими полосками — не толще мизинца, — и развешивали на специальной раме, обтянутой марлей от мух. Рама стояла на сквозняке, и мясо сохло, а не гнило. Через неделю оно было готово.

— Где ты его вешал? — спросил он.

— В клети, княже. Там, где зерно храним. Там сквозняк хороший — от двери до оконца.

— А мухи там были?

Еремей задумался. Он почесал переносицу, припоминая, и кивнул:

— Мухи? Да, княже. Лето же. Мухи везде.

— Вот они-то и виноваты. — Олег перевернул мясо берестой. — Мухи садятся на мясо и откладывают яйца. Из яиц выводятся черви. Мясо гниёт. Надо, чтобы мухи не садились.

— А как их не пустишь? — удивился Еремей. — Они ж летают. Их не запрёшь.

— Надо обтянуть место, где висит мясо, тонкой тканью. Или марлей. Или… — Олег запнулся. Марли здесь не было. — Или частой рыболовной сетью. Чтобы воздух проходил, а мухи — нет.

Еремей слушал, и в его выцветших глаза загорался огонёк понимания. Он уже не выглядел испуганным — он выглядел заинтересованным. Его сухие пальцы сжались на краю стола, и он подался вперёд.

— Сетью, значит… — пробормотал он. — У меня есть старая сеть. Мелкая, для раков. Можно попробовать.

— Попробуй. И ещё: режь мясо тоньше. Вот так, — Олег показал пальцами — толщиной с мизинец. — Тогда оно высохнет быстрее, чем мухи успеют отложить яйца.

— Тоньше… — Еремей кивал, запоминая. — Тоньше, сетью, на сквозняке. Понял.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но Олег остановил его:

— Погоди. У тебя есть ещё мясо? Для второго раза?

Еремей обернулся. В его глазах мелькнула тень вины — будто он что-то утаил и теперь боится, что его поймали.

— Есть, княже. Второй кусок. Тоже засолил, на всякий случай. Его я ещё не вешал. Думал — вдруг первый испортится, тогда второй повешу.

— Молодец, — сказал Олег. — Повесь его, но с сетью. И тоньше режь. И смотри — через седмицу доложишь.

— Добро, княже. — Старик ушёл, и ключи на его поясе звенели уже не жалобно, а деловито.

Олег посмотрел ему вслед и усмехнулся. Первый блин комом. Но зато теперь у Еремея есть личный опыт: он попробовал, у него не получилось, он понял почему. Это дороже любых наставлений. Человек, который один раз ошибся и нашёл причину, никогда не забудет урока.

И теперь он будет стараться вдвое. Потому что старикам важно чувствовать, что они ещё на что-то годны.

Он взял кусок гнилого мяса берестой и выбросил в помойное ведро. Запах ещё долго стоял в горнице — кислый, сладковатый, тошнотворный. Но Олег не злился. Это была полезная неудача.

Вечером Олег снова сидел у себя в горнице и писал на бересте. Свеча потрескивала, тени плясали по стенам. За окном темнело, и звёзды уже зажигались над частоколом — яркие, холодные, равнодушные. Пахло воском, дымом и рекой.

Список вырос:

Кузня — меха работают. Мечи — три за неделю. Наручи — в работе. Наконечники — в работе. Котлы — в работе.

Стены — восточное прясло почти готово. Тихон молодец. Гостомыслов человек замечен — следит. Тихон держится.

Дружина — учения каждый день. Стоян хвалит. Люди учатся.

Запасы — Еремей пробует вялить мясо. Первый кусок сгнил из-за мух и толстой нарезки. Второй — с сетью и тоньше. Ждать результат. Грибы — пока не начинали, но нитки заготовлены.

Лес — завтра идём смотреть место. Корней, Родя и Лука готовы. Лют и Щур — согласились показать схроны. Завтра выступаем.

Гостомысл — пока тихо. Но человек его у стены был. Следит. Ждать удара.

Добрыня Лукич — уехал во Владимир с грамотой. Молиться, чтобы доехал.

Олег отложил писало и потёр глаза. Усталость наваливалась тяжёлой, тёплой волной. Он уже привык к этому телу, но иногда оно всё ещё напоминало о себе: саднили плечи после кузни, ныла спина после стен, горели ладони. Но это была хорошая усталость. Это была усталость человека, который делает дело.

Каждое действие — это плюс. Каждый новый меч — это минус у врага. Каждый новый запас — это минус у врага. Каждый новый воин — это минус у врага. Я не могу победить. Но я могу сделать так, что их победа будет стоить им слишком дорого.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на ночное небо. Звёзды мерцали над частоколом — холодные, равнодушные, вечные. Где-то там, за Воронежем, стояли шатры монгольского авангарда. Где-то там решалась судьба Рязани.

А завтра — лес. Завтра он наконец увидит то место, куда можно будет увести людей. Завтра он сделает ещё один шаг.

А пока — шаг за шагом. Мясо на сквозняке. Грибы на нитке. Мечи в кузне. Брёвна на стенах. Всё это — капли. Но из капель состоит море.

Олег понял, что откладывать больше нельзя — кузня и стены подождут. Лес ждал.

Все последние дни он занимался чем угодно, только не лесом. Кузня, стены, запасы — это было важно, необходимо, но это была подготовка к обороне. А лес — это было будущее. То, ради чего он вообще затеял всё это. То, что останется, когда город падёт.

Пора.

Он стоял на крыльце и смотрел, как над Окой поднимается туман. Поправил пояс, провёл ладонью по лицу — утро было влажным, и кожа казалась липкой, будто её обмазали мёдом. Туман стелился низко, над самой водой, и в нём терялись очертания противоположного берега. Город ещё спал — только где-то на посаде мычала корова, протяжно и сонно. Этот звук тянулся над крышами, как утренний благовест, — такой же ровный, ни к кому не обращённый, просто часть мира, который просыпается.

Он глубоко вдохнул. Воздух пах рекой, сыростью и чем-то сладковатым — может, цветущей черёмухой, которая уже начала осыпаться, устилая землю белыми лепестками. Май вступал в свои права, и с каждым днём становилось теплее. Город просыпался. Корова мычала на посаде, где-то скрипнула телега, и дым от первых печей уже поднимался над крышами — тонкий, сизый, почти невидимый в утреннем свете.

— Жданко, — позвал он.

— Здесь, княже. — Парень возник, как всегда, мгновенно. На нём была та же холщовая рубаха и старые сапоги с заплатками, но лицо было свежим, глаза — блестящими.

— Найди Корнея, Демьяна-бортника, Родю и Луку. Пусть берут оружие, запас еды на три дня и ждут меня у ворот детинца. Пойдём в лес.

— В лес? — глаза Жданко загорелись. Он даже привстал на носки, как мальчишка, которому наконец разрешили выйти за ворота. — Наконец-то! А то я уж думал, мы только и будем, что стены латать да мечи считать.

— Будем и в лес. Давай, не мешкай.

Жданко убежал, грохоча сапогами по бревенчатой мостовой. Олег поправил перевязь, проверил, как сидит меч, и направился к терему брата.

Юрий сидел в трапезной — завтракал. На столе перед ним стояла миска с кашей, горшочек мёда и кружка с квасом. При виде Олега он отложил ложку и жестом пригласил садиться. Ложка звякнула о край миски, и в тишине этот звук показался неожиданно громким.

— С чем пожаловал, брат? Опять Гостомысл?

— Нет. Дело другое. — Олег сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Помнишь, на совете я говорил о лесе? О том, что нужно готовить убежище?

Юрий нахмурился. Он взял кружку с квасом, повертел её в пальцах, потом поставил обратно, не отпив.

— Помню. Ты говорил — Рязань не удержать. Я тогда подумал: брат перепугался после того сна. Но потом… — он вздохнул, и вздох этот был тяжёлым, как приговор. — Потом я понял: ты прав. Слухи из степи всё тревожнее.