— Я хочу идти смотреть место, — сказал Олег. — Прямо сегодня. Со мной пойдут Корней, Демьян и ещё несколько человек. И ещё двое — те, что сидят в порубе.

Юрий прищурился. Он взял ложку, снова положил, потом отодвинул миску в сторону — жест, который Олег уже научился читать: брат собирается с мыслями.

— Разбойники? Те самые, которых Гостомысл требует казнить?

— Они знают лес. Они показали мне на карте старый тайник, брод через Проню, заброшенный скит. Без них я не найду дорогу. А без дороги — не будет убежища.

Юрий медленно поднялся, подошёл к окну, посмотрел на просыпающийся город. Там, внизу, уже зажигались огни, слышались голоса, где-то скрипнула телега. Город жил своей жизнью, не зная о разговоре, который решал его судьбу.

— Гостомысл узнает, — сказал он не оборачиваясь. — Он и так на тебя зуб точит. А тут ты ещё и разбойников из поруба выпускаешь.

— Я не выпускаю. Я беру их под свою ответственность. Если они сбегут — я отвечу.

— Чем?

— Головой.

Юрий резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — то ли гнев, то ли изумление, то ли странная смесь уважения и страха.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. — Олег выдержал его взгляд. — Брат, я знаю, что делаю. Эти люди не предадут. Я говорил с ними. Они знают лес лучше, чем любой охотник. Такие люди на дороге не валяются.

Юрий смотрел на него долго — оценивающе, пристально, словно видел впервые. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я дам грамоту на освобождение. Под твою ответственность. Но если они сбегут — отвечать будешь перед боярами. И перед Гостомыслом.

— Не сбегут.

Юрий кликнул писца и велел принести бересту. Через полчаса грамота была готова. Олег взял её, пробежал глазами по строкам, потом свернул и спрятал за пазуху.

— Будь осторожен, брат, — сказал Юрий, когда Олег уже стоял на пороге. — Лес — он не только убежище. Он ещё и ловушка. Не дай себя поймать.

— Не дам, — ответил Олег и вышел.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой и тем особенным, чуть сладковатым запахом, который бывает в местах, где долго никто не убирал. Свет проникал только через маленькое окно под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки.

Лют и Щур сидели на охапке соломы в углу. Когда дверь отворилась, они подняли головы. Щур, как всегда, ухмыльнулся — криво, с вызовом.

— Гляди, Лют, князь-то вернулся. А мы уж думали — забыл.

— Заткнись, Щур, — спокойно сказал Лют, не сводя глаз с Олега. Его лицо было спокойным, как гладь воды, но в глазах, серых и цепких, мелькнуло что-то вроде интереса.

Олег подошёл к решётке и развернул грамоту.

— Вот, — сказал он. — Княжеская грамота. Я беру вас под свою ответственность. Вы идёте со мной в лес — покажете место. Если сбежите — я отвечаю головой.

Лют медленно поднялся. Он подошёл к решётке, взялся за прутья — пальцы его, узловатые и сильные, сжали ржавое железо. Он вглядывался в лицо Олега так, словно видел его впервые.

— Ты ручаешься за нас головой? — переспросил он. В его голосе не было насмешки, только вопрос.

— Ручаюсь.

— Почему?

— Потому что вы мне нужны. И потому что я вам верю.

Лют помолчал. Потом, не разжимая пальцев, сказал:

— Слышишь, Щур. Князь за нас головой ручается. А мы хотели сбежать.

— Я не хотел, — буркнул Щур, поднимаясь. Он отряхнул солому с рубахи и встал рядом с Лютом. — Это ты хотел.

— Я передумал. — Лют посмотрел Олегу в глаза. Потом протянул руку сквозь прутья решётки — ладонью вверх, для рукопожатия. — Веди, княже. Мы с тобой.

Олег сжал его руку — ладонь была сухой, твёрдой, как дубовая кора.

— Свободны, — сказал он.

К полудню они выехали из города.

Группа была небольшой: Олег, Жданко, Корней с луком, Демьян-бортник, братья Родя и Лука с топорами, Лют и Щур. Восемь человек. Кони шли шагом, и копыта их, обёрнутые тряпками, почти не стучали по бревенчатой мостовой.

Лют вёл. Он шагал впереди пешком, и его босые ступни ступали по земле бесшумно. Олег заметил это ещё у ворот: Лют снял сапоги, едва они вышли за частокол, и сунул их в мешок, висевший у него за спиной.

— В лесу босиком сподручнее, — пояснил он, когда Олег спросил. — Землю лучше чуешь. Где корни, где яма, где зверь прошёл. В сапогах этого не разберёшь.

Щур шёл следом, тоже босиком, и повторял каждое движение Люта — где тот ступал, туда и он, где тот останавливался, туда и он. Было видно, что он учится у старшего, перенимает его повадки.

Лес встретил их тишиной.

Это был не тот лес, что подступал к самым стенам Рязани — светлый, пронизанный солнцем, с берёзами и дубами, где в полдень играли зайцы на опушках. Это была глушь — вековые ели, сосны в три обхвата, бурелом, через который приходилось продираться. Под ногами пружинил мох, толстый, как перина, и каждый шаг утопал в нём по щиколотку. Пахло хвоей, грибами, прелой листвой и сырой землёй. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, здесь, под кронами, едва пробивалось — только редкие косые лучи падали на землю золотыми столбами, и в них танцевали пылинки и мошки.

— Здесь даже в полдень сумрачно, — заметил Жданко, оглядываясь. Он поёжился, хотя было тепло. — Как в погребе. Или в храме.

— Это хорошо, — отозвался Демьян-бортник, шагавший за Лютом. Он нёс на плече длинную палку с зарубками — не то посох, не то инструмент для сбора мёда. — Значит, и монголам тут не понравится. Они — степняки, лес не любят. Боятся.

— Боятся или не любят? — спросил Корней, поправляя лук на плече.

— И то, и другое. В степи всё видно — скачи куда хочешь. А тут каждый куст — враг. Каждое дерево — стена. Они в лесу как слепые щенята. А мы тут — дома.

Лют ничего не говорил. Он шёл и шёл, не останавливаясь, и группа двигалась за ним след в след, как нитка за иголкой. Он останавливался только когда нужно было: раз-другой присаживался на корточки, трогал землю, нюхал воздух, прислушивался к чему-то, чего не слышали остальные. И каждый раз, когда он останавливался, Щур делал то же самое — присаживался рядом, вглядывался, принюхивался. Он учился. Учился у старшего, у того, кто знал лес лучше всех.

В одном месте Лют вдруг остановился и поднял руку. Все замерли — даже кони перестали перебирать ногами. Лют указал на землю — между корней старой сосны темнела яма, прикрытая ветками и мхом, почти невидимая среди лесной подстилки.

— Волчья ловушка, — пояснил он. — Старая. Ещё от прежних охотников. Обойдите слева.

— А если б не заметили? — спросил Жданко, заглядывая в яму. На дне темнели заострённые колья, на которые кто-то насадил ржавый железный наконечник.

— Заметили бы. Только поздно. Шаг — и уже не вытащить.

Лют двинулся дальше. И чем глубже они заходили в лес, тем увереннее он становился. Он уже не оглядывался, не проверял приметы — он просто шёл, как идёт по знакомой улице горожанин, знающий каждый камень. Этот лес был его домом. Каждое дерево, каждый поворот, каждая кочка — всё было знакомым, прочитанным, понятным.

К полудню они вышли к болоту.

Оно открылось неожиданно — между стволов сосен вдруг стала видна тёмная гладь воды, поросшая осокой и кувшинками. Воздух стал гуще, влажнее, и к запаху хвои примешался тонкий, чуть сладковатый запах гниющего мха. Где-то вдалеке, над трясиной, кружили комары — тёмные, лёгкие, они вились в воздухе, как дым.

Лют остановился на краю и указал на узкую полоску воды, петлявшую между кочками.

— Здесь брод. Но смотрите: брёвна под водой. Если не знать — не найдёшь. Идите точно за мной. Шаг влево или вправо — и увязнете. Трясина глубокая, не выберетесь.

Они пошли по броду. Вода доходила до колена, холодная, пахнущая торфом и тиной. Под ногами хлюпало, и каждый шаг отдавался в тишине гулким всплеском. Олег шёл сразу за Лютом и видел, как тот ступает — осторожно, но уверенно, нащупывая бревно ногой, проверяя, не ушло ли оно в сторону.

— А ты хорошо это место знаешь, — сказал Олег, когда они выбрались на твёрдую землю. Он остановился, отряхнул сапоги — вода с них стекала тонкими струйками, смешиваясь с тиной.