— Но их видели. У Воронежа. — Мирослав помолчал. — Их много. И они не похожи на половцев. У них порядок. Дисциплина. Они не грабят — они воюют. И воюют страшно.

Он повернулся к Олегу. В сумраке глаза его блестели — серые, усталые, но ясные.

— Я пойду за тобой, княже. Не потому, что верю в твои сны. А потому, что вижу: ты знаешь больше, чем говоришь. И ты не боишься правды, какой бы горькой она ни была.

Олег ничего не ответил. Он смотрел на тёмную полосу леса за Окой. Там, за рекой, начиналось будущее — страшное, незнакомое, но всё же будущее. Он знал, что у него есть несколько месяцев, чтобы изменить его. Хотя бы чуть-чуть.

Месяцев шесть-восемь. Может, меньше. Я проиграю. Скорее всего, проиграю. Но я сделаю так, что они запомнят эту землю. Что Русь станет для них не добычей, а болезнью. Хронической. Неизлечимой.

Он развернулся и пошёл вниз. На ходу одёрнул кафтан, поправил пояс — тело делало это само, автоматически. Только пальцы, когда он касался рукояти меча, чуть дрожали. Не от страха. От напряжения.

Впереди были дела. Кузнец. Стены. Дружина. И люди, которых он ещё не знал, но которые должны были стать его армией.

Ветер стих. Город затихал. А где-то за Воронежем, в степи, горели чужие костры, и чужие люди смотрели на север, меряя расстояние до русских земель.

Утро после совета выдалось ясным и холодным. Май в Рязани был переменчив: днём солнце припекало так, что сбрасывай кафтан, а по ночам и утрам ветер с Оки пробирал до костей, задувал в каждую щель, нёс запах речной воды, мокрой щепы и далёких лесов. Где-то за валом кричал петух, протяжно и настырно, и ему вторил другой, с посада, — голоса перекликались через деревянные стены, как дозорные.

Олег вышел на крыльцо, поёжился от порыва — холодный воздух забрался под кафтан, скользнул по спине, заставив кожу покрыться мурашками. Он поправил перевязь, одёрнул полу кафтана, провёл ладонью по лицу — по этой чужой молодой коже, по короткой жёсткой бороде, — и на мгновение замер, глядя, как над частоколом поднимается солнце. Оно было ещё бледным, по-весеннему светлым, и ложилось на тёсаную стену длинными тенями, в которых дымились невидимые в темноте наросты.

Пятый день. А кажется — месяц. Слишком много всего. Сознание не успевало переваривать — каждое лицо, каждый звук, каждое слово требовало внимания. Голова гудела, как улей. Он перестал удивляться — иначе бы просто сошёл с ума.

Пока умывался ледяной водой из деревянной кадки, стоявшей у крыльца, — вода была холодная, с ночи, так и норовила перехватить дыхание, — он снова наткнулся на отражение. Не в зеркале — где там зеркало в этом мире, — а в мутной поверхности воды, которую ветер рябил на утреннем ветру. Тёмноволосый парень с резкими скулами, впалыми щеками и глазами, в которых светилось что-то чужое, слишком взрослое, смотрел на него. Круги под глазами были тёмными, глубокими — как у человека, который не спит уже который день. Он провёл пальцами по впалым щекам, по тёмной бороде — и отдёрнул руку. Всё ещё непривычно.

Алексей привыкал к этому телу, но всё ещё ловил себя на том, что оно делает что-то без его ведома. Рука сама тянется к поясу, когда входит в комнату. Плечи расправляются при звуке шагов сзади. Голос становится глубже, когда обращается к людям.

И ещё одна странность: каждый раз, переступая порог избы или терема, голова сама поворачивалась в правый угол — туда, где в сумраке теплился огонёк лампады перед образами. Глаза находили икону прежде, чем разум успевал сообразить, что он вообще смотрит. А следом — рука, уже без всякой мысли, сама собой поднималась ко лбу, животу и плечам, творя крестное знамение. Трижды. Истово. Как делали это сотни раз до него — с той же убеждённостью, с какой человек в его мире проверял бы документы или искал запасной выход.

Алексей ловил себя на этом каждый раз — и каждый раз внутри поднималась странная смесь: удивление пополам со смущением. Он никогда не был верующим. В его прошлой жизни он относился к церкви как к историческому институту, к вере — как к культурному феномену. Он знал, что в древности люди были набожны, но это знание было сухим, книжным, чужеродным. В его мире крестное знамение было ритуалом. Здесь оно было чем-то большим — защитой, дыханием, разговором с тем, кто на иконе. Он не понимал этого умом, но тело знало. Он чувствовал это каждой клеткой, когда рука сама тянулась ко лбу, будто заслоняясь от невидимого удара.

«Что я делаю? — спрашивал он себя в такие моменты. — Кому я кланяюсь? Зачем мне этот жест, если я ни во что не верю?»

Но тело не отвечало. Оно просто делало то, что делало всегда. И с каждым разом Алексей всё реже задавал этот вопрос. Он переставал бороться. Просто позволял телу вести, пока разум учился.

Иногда это всё ещё пугало. Чужое тело, чужие привычки, чужая вера. Но где-то глубоко внутри — там, где жила память тела, — Алексей начинал понимать: это не просто привычки. Это то, что делало Олега Олегом. И если он хотел быть им, когда это нужно, — он должен был принять их. И он принимал. Тихо, без слов. Как принимают наследство, которого не просили.

Он спустился с крыльца — ступени скрипнули под ногами, доски прогнулись, влажные от росы, — и зашагал к дружинной избе. Жданко, как всегда, возник из ниоткуда и пристроился за левым плечом — бесшумно, словно тень. Олег даже не услышал его шагов, только уловил краем глаза движение и знакомый запах кожи и конского пота. Жданко был в простой холщовой рубахе, подпоясанной узким ремешком, и старых сапогах со стоптанными каблуками.

— Ты когда-нибудь спишь, Жданко? — спросил Олег, не оборачиваясь.

— Сплю, княже. Когда ты спишь.

— А когда я не сплю?

— Тогда не сплю, — ответил Жданко ровно, и в голосе его не было ни тени шутки. Серые глаза его были настороженными, внимательными — как у зверя, который всегда готов к прыжку.

Олег хмыкнул. Парень определённо ему нравился. Не льстил, не лебезил, но всегда был рядом. Из таких выходят лучшие связные и разведчики.

Двор детинца уже жил своей обычной утренней жизнью. У коновязи молодой парень чистил гнедого жеребца — тот всхрапывал, перебирал ногами, отфыркивался, выбрасывая облачка пара в холодный воздух. Но парень знал своё дело: щётка ходила по боку ритмично, с лаской, и конь успокаивался, прижимая уши к голове и закрывая глаза от удовольствия. Из поварни тянуло дымом и запахом варёной полбы — густым, наваристым, от которого у Олега свело желудок. Где-то за валом, на посаде, уже стучал топор — Тихон Ломака с мужиками взялись за восточное прясло стены, и стук этот был ровным, размеренным, как сердцебиение города.

Город ещё жив. Ещё работает. Ещё верит, что всё будет хорошо.

Олег подошёл к дружинной избе. У коновязи уже толпились люди — кто сидел на брёвнах, кто стоял, переминаясь, кто чистил коня, кто просто глазел по сторонам. При виде Олега разговоры стихли. Он обвёл их взглядом, стараясь запомнить лица. Молодые и старые. Хмурые и весёлые. У одних — добротные кольчуги, у других — стёганые тегиляи, у третьих — просто толстая кожа с нашитыми железными бляхами. Лица у всех были разными: у кого-то — обветренные, с глубокими морщинами вокруг глаз, у кого-то — юные, с мягкими чертами и ещё не пробившейся бородой.

Разномастно. Бедно. Половина — вчерашние смерды, взявшие в руки меч только потому, что больше некому. Но это его люди, и других не будет.

— Здорово, други, — сказал Олег, и голос его прозвучал глубже, чем он ожидал.

— Здрав будь, княже! — отозвался нестройный хор. Голоса были разными — басовитыми и тонкими, хриплыми после сна и молодыми, ещё ломающимися. Но в них слышалась настороженность. Они ждали, что скажет князь.

— Сегодня будем учиться.

По рядам пробежал лёгкий гул. Кто-то хмыкнул. Кто-то переглянулся. Высокий плечистый дружинник с квадратным подбородком — Стоян, старший над младшей дружиной, — скрестил руки на груди. Лицо у него было грубое, с глубокой складкой между бровей, и смотрел он на Олега с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших сомневаться в новых порядках. Кольчуга на нём была старая, с заплатками, но ухоженная, и на поясе висел меч в простых, потёртых ножнах. На плече, поверх кольчуги, была накинута тёмно-серая накидка, на локтях протёртая до ниток.