Итак. Что я имею.

Первое: я — Олег Ингваревич Красный, удельный князь. У меня есть брат, который меня выслушал. Он не отмахнулся. Он слышал те же слухи, что и я, — и они его тревожат. Это уже кое-что.

Но он не верит до конца. Ни один здравомыслящий правитель не поверил бы. Он дал мне шанс — из родственной любви, из осторожности. Не более. Если я ошибусь — он отступится. Если бояре надавят — он может и отойти в сторону. На дипломатию рассчитывать не стоит. На чудо — тоже.

Значит, надо действовать. Быстро. И тихо.

Он встал, прошёлся по горнице. Доски пола скрипели под ногами. Свеча на столе, оплывая, отбрасывала на стены пляшущие тени. За окном, в сумерках, догорал закат.

Второе: у меня есть Мирослав. Старый воевода. Он видел войну. Он не боится. Он, кажется, почуял то же, что и я. Ему не нужно объяснять про опасность — он её нюхом чует.

Третье: у меня есть дружина. Несколько десятков воинов. Они пока не знают меня. Они помнят прежнего Олега. Но они пойдут за мной, если я докажу, что знаю, что делаю. Из них я должен отобрать тех, кто умеет молчать и умеет бить.

Четвёртое: у меня есть владыка Евфимий. Он не осудил. Он по сути поддержал меня перед боярами. Это сильный союзник. Церковь в этом мире — это не просто вера, это политика. Если епископ на моей стороне — это меняет многое. Надо будет поговорить с ним позже. Отдельно.

Пятое: враг. Их сорок, пятьдесят, может, семьдесят тысяч. У меня — хорошо если пять сотен. С союзниками — может, две-три тысячи, но союзников не будет. Владимир не поможет. Чернигов не поможет. Каждый князь будет спасать свою шкуру. Так уже было в истории. Так будет и сейчас.

Однозначно, в открытом поле мы их не сможем победить, даже если бы все князья откликнулись и ударили сообща. Значит, нужно воевать иначе. Не в поле — в лесах. Не большой армией — малыми отрядами.

Значит, нужно готовить не оборону города. Нужно готовить путь к отступлению.

Он остановился у стола. В голове всплыли слова Гостомысла, брошенные у двери: «А в порубе разбойники сидят, которых судить давно пора».

Разбойники. В порубе. Гостомысл упомянул их неспроста — видно, хочет, чтобы их поскорее осудили и казнили, а Олег, как князь, мог бы на это повлиять. Или наоборот — отмазать. Но главное: если они промышляли в лесах — они знают лес. А мне нужны люди, которые знают лес.

Он развернулся и вышел.

В порубе пахло сыростью, прелой соломой и страхом. Свет проникал только через маленькое окошко под потолком, затянутое ржавой решёткой, и падал на земляной пол косой полосой, в которой танцевали пылинки. В углу, на охапке соломы, сидели двое.

Первый — старший, лет сорока, с обветренным лицом и спокойными, ничего не выражающими глазами. Лицо его было узким, скуластым, с глубокими морщинами, пролегшими от носа к углам губ. Борода — тёмная, с ранней проседью, длинная, но ухоженная. Руки, лежащие на коленях, были сильными, с крупными узловатыми пальцами, привыкшими к топорищу или луку. Одежда — простая, но добротная: холщовая рубаха, кожаные порты, на ногах — стоптанные сапоги без каблуков. Сидел он неподвижно, как камень, и только серые глаза следили за каждым движением Олега.

Второй — молодой, лет двадцати, с живым, насмешливым взглядом и вечно дёргающимся уголком рта. Лицо у него было смуглым, с острым подбородком и быстрыми, внимательными глазами, которые бегали по сторонам, ни на чём не задерживаясь. Волосы — тёмные, длинные, спутанные, падали на плечи. На правой щеке — свежий багровый рубец, ещё не успевший побелеть, видимо, полученный при задержании. Он, в отличие от старшего, всё время двигался: то перебирал солому пальцами, то откидывал волосы со лба, то постукивал пяткой о землю.

— Ну вот, Лют, гляди, — сказал молодой при виде князя. — Сам князь пожаловал. Может, казнить? Или поужинать позвал?

— Заткнись, Щур, — спокойно сказал старший. Голос у него был низкий, ровный, без напряжения.

Олег сел на перевёрнутую бадью напротив них. Некоторое время он просто смотрел на разбойников, а они — на него.

Они не выглядели как убийцы. Скорее как охотники — жилистые, внимательные, с тем особым выражением глаз, которое бывает у людей, привыкших подолгу сидеть в засаде. У старшего, Люта, лицо было спокойным, почти сонным, но пальцы медленно поглаживали край соломы — жест человека, который никогда не расслабляется до конца. Младший, Щур, наоборот, весь был движение: глаза бегали, угол рта дёргался, руки то сжимались в кулаки, то разжимались.

— Говорят, вы лес хорошо знаете, — сказал Олег.

— Допустим, — сказал Лют.

— И людей не убивали.

— Не убивали, — подтвердил Щур. — Даже не калечили. Только пугали. Ну, иногда. И то не со зла, а для порядку.

— И как же вы попались?

Щур фыркнул. Лют бросил на него короткий взгляд — мол, сам рассказывай, дурак.

— Поспорили, — нехотя признался Щур. — Я сказал, что смогу выдать себя за мытника у городских ворот. А там настоящий мытник шёл. С обеда. Ну и… узнал.

— Дурак, — прокомментировал Лют.

— Сам дурак, — беззлобно отозвался Щур.

Олег смотрел на них и чувствовал странное, почти забытое ощущение. Эти двое напоминали ему некоторых людей из прошлой жизни — не самых законопослушных, но надёжных в деле. Тех, кого можно взять в разведку и не бояться, что предадут.

— Мне нужны люди, которые знают лес, — сказал он. — Которые умеют прятаться и прятать других. Которые не задают лишних вопросов.

— А что взамен? — спросил Лют.

— Пока — ничего, — честно сказал Олег. — Вы в порубе. Вас будут судить. Гостомысл требует казни. Если я сейчас вас отпущу — бояре взбесятся. Но если вы поможете мне — я замолвлю за вас слово.

— Слово? — Щур усмехнулся. — А чего оно стоит?

— Пока не знаю. Но я приду. Позже. А пока — расскажите мне о лесе.

Лют долго смотрел на него. Серые глаза его были непроницаемы — как вода в глубоком омуте. Потом он медленно, не торопясь, оторвал от соломы соломинку, сунул в угол рта и начал чертить пальцем на земляном полу.

— Вот здесь, — он ткнул в воображаемую карту, — есть старый схрон. Медвежий угол называется. Туда никто не ходит. Там вода. Там можно спрятать людей. Вот здесь — брод через Проню, тайный, только свои знают. Вот здесь — ещё одно место, где мы зимовали. Там землянка, старая, но ещё крепкая.

Олег слушал, запоминал. В голове его складывалась карта — не та, что в летописях, а живая, пахнущая хвоей и дымом.

— Я вернусь, — сказал он, вставая. — Не знаю когда. Но вернусь.

— А если не вернёшься? — спросил Лют.

— Тогда вас казнят. Но я постараюсь.

Он вышел из поруба. Снаружи, у двери, стоял Мирослав. Сумерки уже сгустились, и лицо воеводы было в тени — только белела борода да поблёскивали глаза.

— Ты ходишь к разбойникам, княже, — сказал воевода. Голос его был ровным, но в нём слышалось скрытое неодобрение. — Это странно.

— Они знают лес, — ответил Олег. — А нам скоро понадобится лес.

Мирослав ничего не сказал, но во взгляде его мелькнуло что-то похожее на понимание. Старый воин помолчал, потом медленно кивнул.

Вечером Олег стоял на крепостной стене и смотрел на закат. Солнце садилось за Оку, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Внизу, на посаде, зажигались огни — свечи, лучины, костры во дворах. Город готовился ко сну, не зная, что его судьба только что была решена в княжеском тереме.

Рядом, облокотившись на бревно стены, стоял Мирослав. Ветер шевелил его седые волосы, играл складками старого плаща. Он стоял, опершись локтями о бревно, и ветер трепал его бороду — тёмную, с ранней сединой на висках, которая делала его старше своих лет. Кафтан был нараспашку, рубаха расстегнута у ворота, на шее блестел медный нательный крест — потёртый до блеска, старый, с обломанным ушком.

— Я много думал о том, что ты сказал на совете, княже, — произнёс он негромко. — О том, что сопротивление тщетно. О том, что нужно уходить. Трудно это слышать воину.

— Знаю, — сказал Олег.