— А мне?

Корней посмотрел на него долгим взглядом. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие черты, глубокие тени под скулами, крепко сжатые губы.

— Ты другой, Олег Ингваревич. Ты сам в кузне стоишь. Сам на стены лезешь. Сам пашешь. Такому — верю.

Олег ничего не ответил. Он стоял и смотрел на реку, на туман, на тёмную полосу леса за Окой. Где-то там, за этим лесом, за Воронежем, уже стояли монгольские шатры. Где-то там решалась судьба всего, что он видел сейчас.

Год. Может, меньше. Я проиграю. Но те, кто выживет, — запомнят. И пойдут за мной.

Они попрощались у развилки, и Олег направился к детинцу. В тереме было тихо — только свеча потрескивала на столе, да где-то вдалеке, на стене, перекликались сторожа. Он сел на лавку, вытянул гудящие ноги и закрыл глаза.

Перед глазами встало лицо Гостомысла — красное, мясистое, с маленькими колючими глазками. «Он за постройки отвечает. Все городские работы — через него». Значит, завтра придётся идти к нему. Или к Юрию. Или к обоим сразу.

Ничего. Прорвёмся.

Утро висело над Рязанью серой, мелкой моросью. Дождь не прогонял людей с улиц, только прибивал пыль — и город пах иначе: мокрым деревом, нагретой за вчера землёй и чем-то горьковатым, как предчувствие. Ветер с Оки нёс запах мокрой земли, нагретой за день, но ещё не успевшей остыть, и от этого казалось, что весь мир дышит. Олег вышел из терема, вдохнул влажный воздух и направился к брату. Сапоги хлюпали по размокшей бревенчатой мостовой, и капли, срываясь с крыш, падали на плечи, оставляя тёмные пятна на тёмно-синем кафтане.

Юрий сидел в трапезной — завтракал. Перед ним стояла миска с кашей, горшочек мёда и кружка с квасом. Выглядел он усталым — под глазами залегли тени, а на лбу — глубокая складка, которая появлялась только когда он не спал ночами. При виде Олега он отодвинул миску, жестом отпустил слугу и устало потёр переносицу.

— Олег? — он поднял брови, и в голосе его послышалось удивление. — Ты чего в такую рань?

— Дело есть, брат.

Олег сел напротив, не дожидаясь приглашения. Юрий кивнул — мол, говори. Но прежде чем Олег успел открыть рот, Юрий взял ложку, повертел — и не глядя отложил в сторону. Пальцы его на мгновение сжали край стола, потом разжались. Жест был нервным, и Олег понял: брат уже догадывается, о чём пойдёт речь.

— Тихон Ломака говорит, что для ремонта стен нужно разрешение Гостомысла. Ты знаешь об этом?

Юрий поморщился, словно у него заболел зуб. Его пальцы сжали край скатерти, и он несколько мгновений молча смотрел в стол, прежде чем поднять глаза на брата.

— Знаю. Гостомысл — боярин старый, при батюшке ещё в думе сидел. Он за постройки отвечает испокон веку. Таков порядок.

— Порядок, при котором стены гниют десять лет? — сухо заметил Олег. Он подался вперёд, положив локти на стол, и голос его стал тише, но твёрже. — Брат, я не прошу тебя воевать с ним. Я прошу только одного: дай мне право нанимать мастеров напрямую. Без боярского слова. Я не прошу казну — я прошу только твоего имени.

Юрий отодвинул миску, взял кружку с квасом, отпил — медленно, словно собираясь с мыслями. Потом вытер усы тыльной стороной ладони и посмотрел на Олега долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде читалась усталость, но и что-то ещё — может быть, надежда.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что этот порядок нужно менять. Или хотя бы обойти. — Олег не отводил глаз. — Я знаю, что Гостомысл будет против. Я знаю, что он будет мстить. Но если мы будем ждать, пока он даст разрешение, — стены рухнут раньше, чем враг подойдёт к воротам.

Юрий долго молчал. Он крутил в пальцах край скатерти, и Олег видел, как его пальцы — крепкие, привыкшие к мечу — сжимались и разжимались. В углу, за спиной Юрия, мерно потрескивала свеча — и тишина в горнице была такой плотной, что слышно было, как на посаде кричит петух.

— Я дам грамоту, — сказал он наконец, и голос его был глухим, но твёрдым. — Сегодня же. Но, Олег… — он посмотрел на брата тяжело, с тревогой, и в этом взгляде Олег увидел то, что редко показывал Юрий: страх. Не за себя — за брата. — Гостомысл этого так не оставит. У него люди везде. Он будет мстить.

— Пусть мстит, — спокойно ответил Олег. — Лишь бы не мешал. А если будет мешать — я найду способ остановить его.

Юрий покачал головой, но спорить не стал. Он кликнул писца, велел принести бересту и воск. Олег смотрел, как брат диктует грамоту — твёрдо, чётко, без колебаний, — и думал о том, что этот человек, при всех его сомнениях и усталости, всё-таки на его стороне. И это было важнее любых грамот.

Когда грамота была готова и скреплена княжеской печатью, Юрий протянул её Олегу. Тот взял её, развернул, пробежал глазами по строкам, потом бережно свернул и убрал за пазуху — к самому сердцу.

— Держи. — Юрий положил руку на плечо брата, и это прикосновение было тёплым, почти отеческим. — И будь осторожен. Ты мне нужен живым.

— Спасибо, брат.

Олег уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Он помедлил, глядя на брата, и сказал, чуть наклонив голову:

— Брат, у меня есть ещё одна просьба.

Юрий поднял глаза, устало, но внимательно.

— Говори.

— У меня есть Жданко. Молодой, верный, ходит за мной по пятам, носит меч. Всегда рядом, всегда на подхвате. Он — не просто дружинник. Я хочу, чтобы он был при мне. Отроком. Оруженосцем. Запиши его в княжью дружину официально. Как сына Горислава.

Юрий удивлённо приподнял бровь и, помолчав, усмехнулся краем губ:

— Мне мелочь, а ему — служить тебе?

Олег спокойно встретил его взгляд:

— Для тебя, может, и мелочь. Для него — всё. И для меня — тоже. Я хочу, чтобы он был со мной не как слуга, а как тот, кто при мне. По праву, а не по случаю.

Юрий долго смотрел на брата, затем молча кивнул и глянул на писаря, стоявшего у двери:

— Ты слышал. Когда закончишь с грамотой, выйди вслед за князем и расспроси его, как записать того отрока. Чтобы по справедливости и по порядку.

Олег коротко поклонился брату и вышел.

На выходе из терема его догнал писарь — молодой, с берестой в руках, и перехватил на крыльце, чуть запыхавшись.

— Княже, — сказал он, — Юрий Игоревич велел записать твоего дружинника. Сказал: «Пиши Жданко, сын…» — он запнулся, глядя на Олега. — Как отчество у него?

Олег обернулся к Жданко. Тот стоял, приоткрыв рот, и его лицо было растерянным — как у человека, который слышит слова, но не может ухватить их смысл. Он переводил взгляд с Олега на писаря, с писаря на бересту, и его пальцы, сжимавшие край перевязи, дрожали мелкой, заметной дрожью. Он явно не понимал, о чём речь. Зачем записывать? Зачем отчество? Он же просто дружинник.

— Жданко, сын… — Олег тоже запнулся и посмотрел на него. — Ты говорил, отец твой дружинником был. Как звали?

— Горислав, — выдохнул Жданко, и в его голосе послышалось удивление. Он всё ещё не понимал, к чему этот вопрос.

Олег кивнул писарю:

— Пиши: Жданко, сын Горислава. Оруженосец при мне.

Слова упали в утреннюю тишину, и Жданко замер. Он моргнул. Потом ещё раз. Оруженосец? При князе? Это же не просто слова. Это грамота. Это имя в списке. Это признание.

Его лицо, ещё мгновение назад растерянное, начало меняться на глазах. Он не мог произнести ни звука. Он просто стоял и смотрел на Олега, и в его глазах, обычно спокойных и немного удивлённых, вспыхнул свет. Он понял. До него дошло, что он больше не «тот парень, который ходит за князем». Он — тот, кого вписали в грамоту. Тот, кого запомнили. Тот, чьё имя и имя отца теперь есть у великого князя.

Пальцы его, дрожавшие ещё минуту назад, сжались в кулаки — не от гнева, а от того, что он сдерживал себя, чтобы не закричать от восторга. Он не сказал ни слова, но глаза его сияли так, что Олег почувствовал это спиной. И плечи его — те самые, всегда чуть сгорбленные, — вдруг расправились, будто он впервые в жизни встал в полный рост.