Пахло толпой — потом, дымом, мокрой шерстью, — и Олег вдруг поймал себя на мысли, что этот запах ему нравится. Он был живым, настоящим, неразбавленным.

Олег вышел к ним без меча, в простом кафтане, чтобы не давить видом. Он помнил, как в прошлой жизни, ещё в университете, читал лекции перед студентами: главное — не показывать превосходства. Главное — говорить на равных. Даже если ты князь. Даже если ты знаешь больше. Даже если ты знаешь, что через год всё это сгорит.

Рядом встал Тихон, держа в руках свёрнутый чертёж — корявый, нацарапанный углём на бересте, но понятный тому, кто умел читать такие чертежи.

— Люди рязанские! — начал Олег, и голос его разнёсся над площадью, отразившись от бревенчатых стен. Он сам удивился тому, как звучит его голос — глубже, увереннее, чем он ожидал. — Вы знаете меня. Я — Олег Ингваревич, брат вашего князя. И я пришёл просить вас о деле.

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул:

— О каком ещё деле, княже? Сейчас посевная! Когда работать-то?

Олег узнал говорившего — тот самый краснолицый мужик с торга, что вечно спорил со всеми. Имя его он пока не запомнил, но лицо уже врезалось в память.

— Знаю, — ответил Олег. — И не прошу вас бросать поля. Но есть работа, которую нельзя откладывать. — Он указал на стену за своей спиной. — Наши стены. Вы сами видите: они старые. Они гнилые. Если враг подойдёт — они нас не защитят.

— Какой враг? — выкрикнул тот же краснолицый. — Откель врагу взяться? Мы ж ни с кем не воюем!

— Пока не воюем, — сказал Олег. — И дай Бог, чтоб и дальше так было. Но если враг придёт — будет поздно. Я не хочу, чтобы ваши жёны и дети горели заживо. Я хочу, чтобы Рязань стояла. Чтобы она выстояла.

Толпа притихла. Олег обвёл их взглядом — мужиков, баб, стариков, — и увидел в их глазах не враждебность, а скорее неуверенность. Они не знали, верить ему или нет. Они не привыкли, чтобы князь говорил с ними так — прямо, без боярской спеси, глядя в глаза, а не поверх голов.

— Я заплачу за работу, — продолжал он. — Серебром. Каждому, кто выйдет на стены, — по резане в день. Это не много. Но это честно.

По толпе пробежал говор. Резана в день — это было не богатство, но и не насмешка. За неделю набегало столько, сколько иной ремесленник зарабатывал за месяц. Мужики зашептались, задвигались, прикидывая.

— А кто руководить будет? — спросил кто-то из мужиков постарше, с окладистой седой бородой и лицом, изрезанным морщинами, как старая кора.

— Тихон Ломака, — Олег указал на древодела. — Вы его знаете. Он мастер честный. Он скажет, что делать. А я… — он помедлил, — я буду работать вместе с вами.

По толпе пробежал удивлённый гул. Князь — и работать? Своими руками? Кто-то хмыкнул, кто-то недоверчиво покачал головой. Краснолицый мужик открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и закрыл.

Тихон выступил вперёд, развернул чертёж.

— Мужики, — сказал он просто, и голос его, привыкший перекрикивать ветер на пристани, легко перекрыл гомон. — Работа знакомая. Брёвна есть, инструмент есть. Начинаем с восточной стены, она хуже всех. Кто с топором — за мной. Кто с лопатой — ров чистить. Остальные — подносить брёвна. Работаем до заката. Кто устанет — может уйти, но плата будет по работе.

Толпа зашевелилась, задвигалась. Кто-то пошёл за Тихоном. Кто-то остался на площади, раздумывая. Кто-то побрёл домой — но таких было мало. Краснолицый мужик потоптался на месте, что-то проворчал себе под нос — Олег разобрал только «…не видали, чтоб князь…», — но тоже взял топор и поплёлся к стене.

Олег скинул кафтан, оставшись в одной рубахе, взял топор и пошёл помогать.

День пролетел незаметно.

Олег работал вместе со всеми. Тело быстро привыкло к труду — видно, прежний Олег не чурался работы. Руки помнили, как держать топор, как наносить удар, чтобы бревно легло ровно, как подтёсывать угол, чтобы венец сел плотно, без щелей. Спина ныла, ладони горели, пот заливал глаза и стекал по вискам солёными дорожками, но он не останавливался. Не потому, что хотел что-то доказать. А потому, что это было единственное, что имело смысл.

Мужики косились на него с удивлением, потом — с уважением. Князь, который работает руками, — такого они ещё не видели. Жданко, помогавший таскать брёвна, тихо сказал кому-то из своих:

— А князь-то наш — ничего. Свой.

Олег услышал краем уха и улыбнулся про себя.

К вечеру восточная стена преобразилась. Старые, гнилые брёвна были вынуты — они лежали в стороне, груда тёмного, трухлявого дерева, готового к отправке на дрова. На их место встали новые, ещё пахнущие смолой — желтоватые, светящиеся в лучах заходящего солнца, как свежий срез на сосне. Тихон ходил вдоль стены, проверял каждый венец, подгонял, подтёсывал, ворчал на молодых, хвалил опытных. Мужики работали споро — кто-то даже затянул песню, грубую, тягучую, в ритм ударам топора. Песня была про Волгу, про разбойников, про удалую голову, которой нечего терять. Голоса взлетали над стеной, уходили в небо, и чайки над Окой отвечали им своими скрипучими криками.

Олег вытер пот со лба, присел на бревно. Спина гудела так, будто по ней прошлись палками. Ладони горели — он посмотрел на них и увидел первые мозоли, ещё не кровавые, но уже красные, набухшие. Но на душе было спокойно. Впервые за эти дни он чувствовал, что делает что-то настоящее.

— Княже! — окликнул его Тихон. — Глянь-ка!

Олег подошёл. Древодел показывал на крайний зубец частокола — тот самый, что шатался ещё вчера. Теперь он стоял крепко, обхваченный новыми поперечинами. Дерево было светлым, почти жёлтым на фоне старых, потемневших брёвен — как заплатка на старой рубахе.

— Вот, — сказал Тихон, и в голосе его слышалась гордость мастера, который видит результат своего труда. — Это теперь надёжно. Хоть тараном бей — не возьмёшь.

— Добро, — сказал Олег. — Завтра продолжим.

— Продолжим, княже. — Тихон помолчал, потом добавил тише, так, чтобы слышал только Олег: — Знаешь, княже, я ведь и не чаял, что до этого дело дойдёт. Сколько лет говорили, сколько обещали, сколько на советах лавки протирали — а воз и ныне там. А ты пришёл — и за день всё с места сдвинул.

Олег посмотрел на него — на этого сухого, жилистого мужика, который десять лет ждал, пока князья договорятся, — и усмехнулся.

— Я не пришёл, Тихон. Я просто не ушёл.

Древодел посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Так смотрят на новое бревно: годится ли, не треснет ли под нагрузкой. Потом кивнул — не как работник князю, а как равный равному.

— Добро, княже. Завтра придём.

Олег возвращался домой в сумерках. Солнце уже село за Оку, и небо на западе окрасилось в густой, почти кровавый цвет — багровый, с золотыми подпалинами по краям. Над рекой поднимался туман — он стелился по воде, заволакивал мостки, скрадывал очертания лодок, и казалось, что лодки висят в воздухе, над белой пеленой.

Город затихал. Где-то далеко, на посаде, лаяла собака — одиноко, безответно. Перекликались ночные сторожа: «Слу-у-шай!» — «Слу-у-шаю!» — и голоса их, протяжные, низкие, плыли над городом, как далёкий колокольный звон. Ветер, вернувшийся под вечер, снова трепал ставни, но уже без дневной злости — мягко, по-домашнему, словно укладывал город спать.

Рядом шагал Корней. Он работал вместе со всеми — таскал брёвна, подносил воду, — и теперь, уставший, но довольный, шёл рядом с князем. Он был из тех людей, которые не говорят без нужды, но если говорят — то по делу.

— Знаешь, княже, — сказал он негромко, — я ведь сначала думал: чего ты на стены полез? Древоделы сами справятся. А теперь вижу — ты не за тем пошёл. Ты пошёл, чтоб Тихон тебя увидел. Чтоб мужики увидели. Чтоб знали: князь рядом. Князь не в тереме сидит.

Олег усмехнулся.

— Ты умный, Корней.

— Не умный. Жизнь научила. — Корней помолчал, глядя на тёмную воду Оки. — Я когда мальчишкой был, у нас в Заречье половцы набежали. Князь тогда в городе сидел, дружину не выслал — побоялся. Мы сами отбивались. Трёх мужиков убили, двоих в полон угнали. А князю хоть бы что. С тех пор я князьям не верю.