— Почему так быстро? — спросил он вслух, хотя понимал, что пленный не ответит.

Но тот, кажется, понял интонацию. Он ткнул пальцем в свои палочки, потом — в рисунок реки, потом — в Олега. И снова провёл ребром ладони по горлу.

Олег встал.

— Охранять. Кормить, поить. Не бить. Он ещё пригодится.

Он вышел из поруба. Снаружи его ждал Мирослав.

— Что он сказал?

— Много. Три дня. Через три дня они будут здесь.

Мирослав перекрестился.

— Тогда надо спешить.

— Надо. Но сначала — разведка. Пошли ещё один разъезд на восток. Пусть узнают, где основные силы и как быстро они движутся. И пусть запомнят: от других княжеств помощи не будет. Владимир не ответил. Чернигов не ответил. Смоленск молчит. Мы одни.

— Я пошлю Корнея. Он лучший следопыт.

— Добро. — Олег помолчал, глядя на восточную стену, за которой лежало поле — ровное, открытое, идеальное для конницы. — А теперь — зови Тихона. И старост. И всех, кто может держать лопату.

Через час у восточных ворот собралось две сотни человек.

Олег вышел к ним без меча, с простой лопатой в руке. Рядом стоял Тихон — с мотыгой на плече. Люди смотрели на князя с недоумением: они привыкли, что он работает вместе со всеми, но сейчас, после стычки, после крови, после вести о том, что враг в трёх днях пути, — они ждали приказов. А он пришёл с лопатой.

— Слушайте меня, — сказал Олег, и голос его разнёсся над толпой. — Враг будет здесь через три дня. Их конница — лучшая в мире. Их осадные машины проламывают любые стены. Мы не победим их в открытом поле. Но мы можем сделать так, что это поле станет для них адом.

Он указал на ровное пространство перед стеной.

— Вот здесь они пойдут. Здесь их конница разгонится. Здесь они подтащат осадные машины. И здесь мы их встретим.

Он воткнул лопату в землю.

— Мы не будем копать глубокий ров. У нас нет времени. Но мы сделаем так, что каждый шаг по этому полю станет для них мукой. Каждый из вас возьмёт лопату или мотыгу. И пойдёт вперёд. Два-три удара лопатой — и получилась ямка. Пять ударов мотыгой — и конь сломает ногу. Не надо копать глубоко. Надо копать много. Везде. Чтобы не осталось ни одного ровного места. Чтобы конница не могла разогнаться. Чтобы осадные машины увязли.

По толпе пробежал гул. Кто-то усмехнулся — не над князем, а над мыслью о том, как монгольский конь на всём скаку попадает ногой в ямку и летит кувырком.

— А теперь слушайте внимательно, — продолжал Олег. — Кроме ям, мы сделаем ещё три вещи. Первое: колья. Длинные, заострённые, врытые под углом. Остриём в сторону врага. На высоту конской груди. Часть замаскируем дёрном, часть оставим открытыми — пусть объезжают и попадают в ямы. Второе: в каждую ямку — по маленькому колышку на дне. Короткому, острому. Пехотинец наступит — провалится и проткнёт ногу. Третье: «чеснок». Доброга наковал его сотнями. Раскидаем полосами — чтобы создать зоны, где конница будет замедляться. А там, где замедлится, — её достанут лучники со стен.

Тихон хмыкнул в бороду.

— А где глубже копать, княже?

— Там, где они, скорее всего, поставят осадные машины. Вот здесь и здесь, — он указал на ровные участки перед восточным пряслом, — копаем рвы. Не ямки — полноценные рвы. Чтобы колёса пороков увязли. Чтобы каждый шаг машины был на руку только нам.

Он обвёл толпу взглядом.

— Времени мало. Три дня. Но нас — много. Если каждый сделает хотя бы два десятка ямок, всё поле перед городом станет ловушкой. Враг не пройдёт быстро. А мы выиграем время — чтобы увести людей в лес.

Из толпы выкрикнули:

— А ты с нами, княже?

Олег усмехнулся и поднял лопату.

— А ты как думал?

До вечера поле перед восточной стеной превращалось в решето.

Олег работал вместе со всеми. Он показал, как копать ямки — две-три лопаты, не больше, — и как ставить на дно маленький колышек. Показал, как вбивать колья под углом и маскировать их дёрном. Показал, как раскидывать «чеснок» полосами, чтобы создать зоны замедления. Тихон с мужиками копал рвы на линии вероятного подхода осадных машин — глубокие, в человеческий рост, замаскированные сверху жердями и дёрном.

Люди работали молча, с той особенной угрюмой сосредоточенностью, которая бывает у людей перед большой бедой. К вечеру поле изменилось до неузнаваемости. Там, где ещё утром была ровная земля, теперь темнели сотни ямок, торчали колья, блестел в закатном свете «чеснок». Даже Олег, глядя на это, подумал: «Я бы не хотел вести конницу в атаку на это поле».

Вечером Олег собрал своих верных людей в последний раз перед бурей.

Они собрались у него в горнице. Жданко, Корней, братья Родя и Лука, Фрол, Демьян-бортник, Мирослав. Лучина, зажатая в светце, потрескивала, и в её дрожащем свете лица казались вырезанными из тёмного дерева. За окном темнело, и где-то далеко, за Окой, горело зарево — далёкое, но неумолимо приближающееся.

Олег обвёл их взглядом. Семь человек. Семь верных людей. Костяк будущей армии.

— Три дня, — сказал он. — Через три дня они будут здесь. Мы не удержим город. Но мы можем задержать их. Поле перед стеной теперь — одна большая ловушка. Две сотни человек работали весь день. Ямки, колья, «чеснок», рвы. Конница там не пройдёт быстро. Осадные машины увязнут.

Он посмотрел на Корнея.

— Ты поведёшь разведку. Узнай, где основные силы. И помни: помощи не будет. Владимир молчит. Чернигов молчит. Смоленск молчит. Мы одни.

Корней кивнул.

— Сейчас главное — подготовить отход. Всех, кто хочет уйти, — вывести заранее. Женщин, детей, стариков. Пусть уходят завтра, с рассветом. Демьян, ты поведёшь их.

— Сделаю, княже. У меня всё готово.

— Корней — в разведку. Родя, Лука — поможете с припасами. Фрол — на воротах. Мирослав — на стенах. Жданко — связной. И пошлите гонца к Люту и Щуру. Пусть знают: через три дня мы будем у них. Пусть готовят лагерь.

Олег обвёл взглядом всех.

— Сегодня мы потеряли восьмерых. Власа, Прохора, Добрыню-младшего, Кузьму, двух братьев из Ожского и ещё двоих. Влас перед смертью крикнул «За Рязань!» — как в былинах. Я хочу, чтобы вы это запомнили. Это только начало. Мы потеряем ещё многих. Но если мы выстоим — о нас будут слагать песни. Не о князьях — о нас. О тех, кто не сдался.

В горнице повисла тишина.

— Я пойду за тобой, княже, — сказал Фрол. — До конца.

— И я, — добавил Корней.

— И мы, — кивнули братья.

— Тогда — по местам. Времени мало. Да поможет нам Бог.

Они разошлись. Олег остался в горнице один. Лучина догорала. Он сидел и смотрел, как щепка обугливается, и думал о том, что завтра всё изменится.

Три дня. Всего три дня. А потом — война.

Поздней ночью он стоял у городских ворот и смотрел, как в темноте исчезают первые телеги. Демьян уводил людей — женщин с детьми, стариков с узелками, тех, кто не мог держать оружие. Они шли молча, без песен, без плача — только скрип колёс да редкий детский голос, спрашивающий: «Мама, а мы вернёмся?»

Олег смотрел им вслед и думал: «Это моя победа. Не та, о которой поют. Та, о которой молчат. Я не спасу город. Но я спасу их».

Где-то далеко, на востоке, горело зарево. Но теперь Олег смотрел не на него. Он смотрел на запад — туда, где лежал лес, где ждали тайники, где была надежда.

Он перекрестился — медленно, истово — и пошёл спать. Завтра предстоял тяжёлый день.

Три дня спустя монголы не пришли.

Олег встретил рассвет на стене — как и предыдущие три дня. Он стоял, кутаясь в плащ, и смотрел на восток. Туман, поднимавшийся над Окой, скрадывал очертания дальнего берега. Тишина. Только ветер шумел в верхушках сосен да где-то на посаде перекликались петухи.

Ничего. Ни дыма, ни всадников на горизонте, ни дрожи земли под копытами.

— Где же они? — пробормотал Олег, вглядываясь в туман.

Рядом стоял Мирослав. Старый воевода был мрачен. Он переминался с ноги на ногу, поправлял перевязь. Пальцы его, узловатые, в шрамах, теребили край кольчуги.