— Может, твой пленный соврал. Может, и не три дня вовсе.

— Может, — ответил Олег, но внутри у него уже зрело сомнение.

Прошла неделя. Монголов не было. Корней, уходивший в разведку каждое утро, возвращался с одним и тем же докладом: «Авангард стоит. Основные силы не подходят». На его лице застыло выражение усталого недоумения.

— Чего они ждут? — спрашивал Жданко.

— Не знаю, — отвечал Олег.

Прошла вторая неделя. В середине октября ударили первые заморозки. И однажды вечером, стоя на стене и глядя на нарождающийся месяц, Олег вдруг замер. Месяц. Луна. Три пальца.

— Луны, — сказал он вслух.

— Что? — не понял Жданко. Он стоял рядом, кутаясь в плащ, и его дыхание вырывалось облачками пара.

— Он показывал луны. Не дни — луны. Три луны.

Жданко перевёл взгляд на тонкий серп месяца.

— Октябрь, ноябрь, декабрь, — прошептал Олег. — Три месяца. Не три дня.

Он стоял и смотрел на месяц, и внутри у него всё переворачивалось. Как я мог так ошибиться? Язык жестов универсален. Три пальца могли означать что угодно. А я, как мальчишка, поверил в худшее. Но эта ошибка спасла нас. Если бы я знал, что у нас три месяца, — я бы не торопился так. Я бы не поднял людей рыть ямы. Не отправил бы обоз в лес. Не ускорил бы всё. Моя ошибка дала нам время.

Он повернулся к Жданко.

— Беги к Мирославу. Скажи: тревога отменяется. У нас есть время. Месяц, может, два. Пусть готовит людей. Ямки обновить, колья проверить, «чеснок» перераспределить. Рвы углубить. И пусть Тихон ждёт меня завтра у восточного прясла. Будем строить.

— Что строить, княже?

— Башни. И камнемёты. И самострелы. У нас теперь есть время — и мы используем каждую минуту.

Жданко исчез в темноте. Олег остался на стене. Месяц висел над лесом, и теперь он казался не предвестником беды, а союзником.

На следующее утро Олег отправился к Юрию.

Великий князь принял его в трапезной. За столом, кроме Юрия, сидел владыка Евфимий — епископ Рязанский, сухой, бледнолицый старик в тёмной рясе, с серебряным крестом на груди. Он молчал, сложив руки на посохе, и его острый, проницательный взгляд скользил по лицам. Тут же, у стены, стоял Гостомысл — его Юрий вызвал, потому что дело касалось городских запасов.

— Брат, — сказал Юрий, отодвигая миску с кашей и жестом приглашая Олега сесть. — Ты просил о встрече. Говори.

Олег развернул на столе бересту с чертежами.

— У нас есть два месяца. Может, чуть больше. Я предлагаю использовать это время, чтобы сделать то, чего враг не ожидает.

Он провёл пальцем по чертежу — башня, площадка, рычаг с пращой.

— Башни. Три штуки. На восточном прясле — там, где они скорее всего ударят. Выше стен, с площадками для стрелков и камнемётов.

— Камнемётов? — Гостомысл нахмурился, переглянулся с владыкой, потом снова уставился на Олега. — Это ещё что за выдумки?

— Машины, которые мечут камни. — Олег указал на схему. — Простой рычаг, на одном конце праща с булыжником, за другой тянут несколько человек. Бьёт на сто пятьдесят шагов. Камень весом в пуд ломает строй лучше, чем десяток лучников.

— Неслыханно, — проворчал Гостомысл. Он скрестил руки на груди, и его перстни, унизанные каменьями, тускло блеснули в свете свечей. — Где ты такого набрался?

— В книгах, — спокойно ответил Олег. — В греческих. И в арабских. Там такое используют уже сто лет. И монголы используют — они захватили китайские машины. Почему мы должны быть хуже?

Гостомысл открыл было рот, но владыка Евфимий поднял сухую ладонь, и боярин осёкся.

— Князь Олег говорит дело, — произнёс епископ негромко. — Если враг использует машины — мы должны использовать всё, что Господь вложил в разум человеческий. Готовить оборону — не грех. Грех — сидеть сложа руки и ждать погибели.

Гостомысл побагровел. Его пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулак так, что побелели костяшки.

— Но это ж сколько леса нужно! И людей! И серебра!

— Лес есть, — отрезал Олег. — Старые запасы, что гниют у Тихона во дворе. Людей дам — ополченцы, что рыли ямы, теперь свободны. А серебро… — он посмотрел на Юрия.

Юрий молчал, разглядывая чертёж. Потом поднял глаза.

— Сколько нужно?

— Двадцать гривен. На железо для скреп, на верёвки для пращей, на кожу для навесов.

— Дашь, — сказал Юрий. — Казна пока не пуста.

— Княже! — возмутился Гостомысл. — Это же казна города! А он её на игрушки…

— Молчи, боярин. — Голос владыки Евфимия прозвучал сухо, но твёрдо. — Ты слышал, что сказал князь. Эти «игрушки» будут защищать Рязань. А если кто скажет слово против, — он обвёл присутствующих взглядом, задержавшись на Гостомысле, — тот пусть ответит перед Богом. И передо мной.

Гостомысл осёкся, но тут же снова набычился.

— Владыка, я не против обороны. Но казна — это не только серебро. Это запасы на случай неурожая. Это дань, которую мы должны…

— Кому? — вдруг рявкнул Юрий, и его голос ударил в стены, как кузнечный молот. Великий князь поднялся из-за стола, и его тяжёлый, давящий взгляд упёрся в боярина.

Гостомысл осёкся. В палате повисла тишина.

— Кому дань, боярин? — Юрий шагнул вперёд. Глаза его, тёмные, глубоко посаженные, горели таким огнём, что Гостомысл невольно отступил на шаг. — Мёртвому серебро без надобности. Ни мне, ни тебе, ни твоим детям. Если враг возьмёт город — он заберёт всё. И казну, и запасы, и наши жизни. А если мы отстоим Рязань — казна ещё наполнится. Неурожай переживём, дань соберём новую. А вот мёртвых не воскресим.

Он шагнул вперёд и оказался лицом к лицу с боярином.

— Хочешь сохранить серебро — доставай своё. Ты боярин богатый. У тебя в сундуках гривен побольше, чем в княжеской казне. Если Рязань устоит — казна тебе вернёт. А если нет — на что тебе то серебро? В могилу с собой заберёшь?

Гостомысл побагровел так, что, казалось, вот-вот лопнет. Но он молчал. Возразить было нечего. Только пальцы его сжимались и разжимались, сжимались и разжимались.

— И не только казну, — продолжал Юрий, обводя взглядом всех собравшихся. — Если понадобится — я с каждого боярина спрошу. С каждого, у кого есть запасы. Потому что Рязань — это не князь. Рязань — это все мы. И защищать её будем вместе. Или погибнем вместе. Третьего не дано.

Владыка Евфимий одобрительно склонил голову.

— Воистину так, княже. Воистину.

Гостомысл молчал, глядя в пол. Его пальцы, унизанные перстнями, сжимались и разжимались. Он проиграл — и знал это.

— Делай, брат, — сказал Юрий, поворачиваясь к Олегу. — Бери всё, что нужно. И людей, и лес, и серебро. Я сказал.

— И ещё, — добавил Олег. — Самострелы. Простые, грубые. Деревянное ложе, составной лук, костяной спуск. Доброга сделает три дюжины к декабрю. Ополченец, который никогда не держал лука, сможет стрелять. Один болт — один враг. Заряжающие стоят сзади, подают новые. Залповый огонь на пятьдесят шагов.

— Самострелы? — Юрий прищурился. — Я слышал о таких. У франков они есть. У тевтонов. Но у нас…

— У нас будут.

Юрий посмотрел на чертёж, потом на Олега. Потом медленно кивнул.

— Делай. Всё, что нужно, — бери. Лес, людей, серебро. Я дам грамоту.

— И Церковь благословит, — добавил владыка Евфимий. — Ибо защита Родины — дело богоугодное.

Олег поклонился — владыке ниже, брату по-воински.

— Спасибо. Я не подведу.

Когда он выходил, Гостомысл бросил ему в спину негромко, но так, чтобы слышали:

— Игрушки… Скоро узнаешь, почём эти игрушки.

Олег не обернулся.

Следующие недели пролетели как один день.

Олег был везде — на стенах, в кузне, на поле, у амбаров. Он проверял, подгонял, торопил, подбадривал. Он работал наравне со всеми — руки его покрылись новыми мозолями, спина болела, но он не останавливался.

Тихон с мужиками возвёл три башни на восточном прясле. На двух установили камнемёты — простые, с ручной тягой, собранные по чертежам, которые Олег нацарапал на бересте: бревно на оси, на одном конце праща с булыжником, за другой конец тянут несколько человек. На третьей башне разместили лучников — тех, что били дальше всех.