Доброга с сыном Семёном и подмастерьями ковали мечи, наконечники, самострелы. К началу декабря было готово три дюжины самострелов. Олег лично испытал первый — болт, пущенный с пятидесяти шагов, пробил кольчугу и застрял в доске.

Стоян учил дружинников Юрия лесному бою. Дружинники ворчали, но учились — видели, что Олег знает что-то, чего не знают они.

Олег мотался между городом и «Медвежьим углом». Лагерь был готов: четыре землянки, склады, кузня, система дозоров. Лют и Щур приняли первых женщин и детей. Демьян устроил в лесу сеть наблюдательных постов. Монголы в лес пока не совались — боялись.

Поле перед стенами каждую неделю обновляли: ямки с колышками, колья под углом, полосы «чеснока» — густо, до самого леса. Земля уже промёрзла, и копать было трудно, но мужики работали — молча, угрюмо, понимая, что от этого зависит их жизнь.

Олег велел заготовить кучи из сена, мха и свежих веток, пропитанных смолой и льняным маслом. Их разложили на половине полёта стрелы. Когда ветер будет от стен в сторону врага — их подожгут. Густой, едкий дым ослепит врага, заставит задыхаться, смешает строй. Лошади испугаются запаха гари и понесут.

Они пришли на рассвете шестого декабря.

Олег стоял на стене с первыми лучами солнца и смотрел, как из утреннего тумана выступают всадники. Сначала — одиночные фигуры на холмах. Потом — группы по пять, по десять. Потом — целые отряды, разворачивающиеся широким полумесяцем. А потом туман рассеялся окончательно.

Их были тысячи. Десятки тысяч.

Они заполнили всё пространство от леса до реки — море всадников, колышущееся, как живое. Шатры, поставленные за ночь, тянулись до самого горизонта. Дымы от костров затягивали небо серой пеленой.

Рядом с Олегом стоял Юрий. Великий князь был в кольчуге и шлеме, с мечом на поясе — не в парадном кафтане, а в боевом доспехе. Его дружинники, две сотни закалённых воинов, рассредоточились по всему восточному пряслу. Они стояли ровно, без страха — старые воины, прошедшие не одну кампанию.

— Брат, — сказал вдруг Юрий, и голос его прозвучал хрипло. — А где послы?

Олег перевёл взгляд на замершее войско. Тумены стояли в идеальной тишине — ни одного всадника, выехавшего вперёд с поднятой рукой, ни одного белого знамени, ни одного крика «Сдавайтесь!». Ничего. Только ветер, треплющий хвосты коней, и тишина, от которой мороз бежал по коже.

— Их нет, — сказал Олег, и голос его прозвучал глухо.

— Как же так? — Юрий обернулся к нему. — Степняки всегда… Они всегда присылают послов. Требуют дань. Дают выбор. А эти…

— Эти не дают выбора, — сказал Олег.

Он смотрел на замершее войско и чувствовал внутри холод. В реальной истории монголы требовали дань — и Рязань отказала. Им было что терять. Здесь они не прислали послов. Не предложили сохранить город в обмен на серебро. Не дали шанса.

Они не хотят договариваться. Они хотят стереть нас с лица земли. Сразу. Без разговоров.

Он повернулся к Юрию.

— Они пришли не торговаться, брат. Они пришли убивать. С самого начала. Для них мы — не данники. Мы — препятствие. И они уберут нас. Как убирали всех, кто вставал на их пути.

Юрий сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Он посмотрел вниз, на тысячи людей, стоящих у стен с кольями и щитами, и в его глазах мелькнула та самая сталь, которую Олег видел в нём в первые дни их знакомства.

— Ну что ж… — усмехнулся он невесело, но твёрдо. — Значит, мы дадим им бой, которого они не ждут.

Монголы пошли в полдень. Это была даже не полноценная атака — скорее проба. Разведка боем. Тысяча всадников широкой цепью двинулась к городу. Они не ждали серьёзного сопротивления. Захваченные ранее города падали быстро — к чему готовиться? Они шли уверенно, нагло, почти красиво — развевающиеся на ветру хвосты конских хвостов на древках, блеск сабель, гул копыт.

И на полном скаку влетели в ад.

Первая линия конницы рухнула в ямки с колышками — кони ломали ноги, всадники летели через головы, задние налетали на передних, строй ломался мгновенно. Кто уцелел — попытался уйти вправо, но там их ждали колья, врытые под углом: острый конец входил в конскую грудь, как нож в масло. Кони визжали так, что этот визг перекрывал шум битвы. Кто уцелел после кольев — попытался прорваться к стене, но там их встретили полосы «чеснока». Чеснок впивался в копыта, кони хромали, сбрасывали всадников.

До стен они в этот раз так и не дошли.

А сверху, со стен, прикрытые большими щитами, обитыми кожей, лучники расстреливали тех, кто пытался выбраться из этого ада. Не только люди Корнея — десятки дружинников Юрия, боярские вои, цепочки из отроков и старых воинов, умевших стрелять не хуже. Монгольские стрелы, пущенные в ответ, втыкались в доски и застревали.

К вечеру первый штурм захлебнулся. Монголы отступили, оставив перед стенами сотни тел.

Юрий подошёл к Олегу. Взгляд его был возбуждённым, но оценивающим.

— Хорошо начали, брат. Твои ловушки сработали. Они даже не дошли до стен.

— Это только разведка. Они проверяли нашу оборону. Теперь знают. Завтра пойдут умнее.

— Пусть идут. — Юрий повернулся к дружинникам. — Пойду к своим. Надо людей проверить. А ты — к Тихону. Пусть готовит людей, ночью поправим ловушки.

Когда монголы отступили, а на стенах ещё догорали факелы, Юрий спустился в город. Он не пошёл в терем. Он пошёл на площадь перед детинцем, где уже собирались люди — тысячи. Они видели врага. Они видели, что их князь не прятался. Они видели, что враг не всесилен.

Юрий вышел к ним. Он был в простом кафтане, без кольчуги, без шлема — таким, каким его видели тысячи раз на торгу, на стенах, на улицах. В руке он держал меч — не обнажённый, а в ножнах, но так, чтобы все видели.

Он поднял руку. Толпа затихла.

— Люди рязанские! — сказал он, и голос его разнёсся над площадью, как удар колокола. — Я был честным и справедливым князем для вас. И я буду честен сейчас. Я буду говорить правду. Без прикрас.

Он обвёл взглядом тысячи лиц.

— Врага много. Он силён и опытен. Они даже не стали договариваться с нами о дани. Нас окружили. И решили вырезать. Хотят выжечь всё до тла. Соседние княжества сидят и смотрят, запершись в своих стенах. Помощи ждать неоткуда.

Толпа зашумела. Кто-то заплакал. Кто-то сжал кулаки.

— Как ваш князь — я не приказываю. Я прошу. — Юрий шагнул вперёд. — Кто встанет на последний бой? Кто-то может попытаться убежать из города в леса. Я не буду сдерживать и осуждать. Дай Бог вам дойти до укромного места и выжить.

Он замолчал. Люди переглядывались. Послышались неуверенные крики, вопросы. Кто-то выкрикнул: «А если уйдём — нас догонят?», кто-то: «Куда нам, в лесу-то?», кто-то просто молчал, глядя на князя.

Юрий поднял руку, и шум стих.

— Но я скажу вам правду, — продолжал он, и голос его стал твёрже. — Мы для них лишь препятствие. Мы — первый крупный город на пути вторжения. Они хотят устрашить другие города и народы. Они хотят, чтобы мы сдались на милость. Но пощады не будет. Ни нам. Ни нашим детям. Ни нашим жёнам.

Он выдержал паузу. В тишине было слышно, как ветер шумит в верхушках сосен.

— У меня другое решение. Если суждено нам умереть — мы умрём. Но не на коленях. Не прося пощады. Мы умрём как воины! — Его голос взлетел, ударил в стены, в небо, в тысячи сердец. — Пусть враги устрашатся! Пусть другие княжества знают имя рязанца! И видят, что мы не сдались! Пусть так же бьются! Пусть враги боятся! Пусть они умоются кровью и знают, что такое удар русского воина!

Он перевёл дыхание. Толпа молчала — но это было не то молчание, что перед страхом. Это было молчание перед бурей.

— Вы со мной? — крикнул Юрий.

И толпа взорвалась.

Сотни, тысячи голосов слились в один рёв. Люди неистово потрясали кулаками. Свистели. Орали матом. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то поднимал над головой колья, вилы, косы, сжатые кулаки. Гул стоял такой, что, казалось, стены дрожат.

Юрий поднял руку, и гул пошёл на спад, но не стих — он перешёл в глухое, настойчивое гудение.