— Я знаю, княже. — Родя впервые за весь вечер улыбнулся — скупо, краем рта. — Мы все знаем.

Олег хлопнул его по плечу и пошёл обратно к костру.

Поздней ночью, когда все уснули, Олег вышел на край поляны и остался один.

Он стоял и смотрел на небо. Оно было чистым — таким чистым, каким небо бывает только в глубоком лесу, вдали от городов и людей, когда никто не застит его дымом заводских труб, не разгоняет мглу белыми огнями, не сжигает его сполохами. Таким он помнил небо только из детства, когда ездил с отцом на рыбалку в глухую деревню, где даже ночью не горели фонари. Тогда он тоже лежал на траве и смотрел вверх, и звёзды казались ему такими близкими, что хотелось протянуть руку и достать их с неба, как яблоки с ветки.

Здесь звёзды были точно такими же. Нет, не точно — ярче, крупнее, словно воздух в этом веке был тоньше и прозрачнее. Млечный Путь протянулся через весь небосвод серебряной рекой, и где-то в его глубине мерцали мириады звёзд — не заслонённые городской дымкой, не затёртые светом фонарей, а живые, настоящие, древние. Олег смотрел на них и чувствовал, как внутри становится пусто и чисто — как будто его выскребли до самого дна, оставив только самое главное.

Где-то там, за лесами, за Воронежем, за бескрайней степью, была его прошлая жизнь. Не настоящая — другая, чужая, которую он прожил до того, как проснулся в этом теле. Палатка. Ноутбук. Недописанная книга об Олеге Красном. Седов, который, наверное, думает, что его друг умер от сердечного приступа. Тот мир был другим — шумным, суетливым, полным забот и тревог, которые сейчас казались ему мелкими и неважными. Плохая статья. Невыгодный контракт. Ссора с редактором. Всё это — пыль. Ничто.

А здесь — лес. Звёзды. Люди, которые верят ему. И враг, который идёт по степи, не зная, что его ждёт. Он не написал этого в своей книге. Даже не догадывался, что такое возможно. Он выдумывал историю из головы, из книг, из архивов. А настоящая жизнь оказалась проще и страшнее. И прекраснее.

Он перекрестился — медленно, истово, касаясь пальцами лба, живота, правого и левого плеча. Потом развернулся и пошёл спать.

Завтра предстоял долгий путь обратно в город. А послезавтра — новые заботы.

Весть пришла на рассвете.

Олег вернулся из «Медвежьего угла» только вчера — уставший, пропылённый, но довольный. Лагерь был в порядке. Лют и Щур своё дело знали. Запасы пополнены, тайники проверены, люди обучены. Можно было выдохнуть — хотя бы на день, хотя бы на несколько часов. Он лёг спать поздно, провалился в тяжёлый сон без сновидений и не слышал, как в предрассветных сумерках к воротам детинца прискакал гонец.

В дверь застучали громко, настойчиво, с той особенной тревожной дробью, которую невозможно спутать ни с чем. Так стучат, когда случилось что-то страшное.

Олег проснулся мгновенно — сказалась старая армейская привычка. Он вскочил с лежанки, на ходу запахивая кафтан, и распахнул дверь. Холодный утренний воздух ударил в лицо, принёс запах реки, дыма и мокрой земли. Над Окой ещё лежал туман — густой, белёсый, похожий на вату.

На пороге стоял Мирослав. Старый воевода был бледен, губы плотно сжаты, а глаза горели мрачным, тревожным огнём. Кольчуга на нём была надета наспех: один ремень болтался у пояса, второй перекручен. Он тяжело дышал — видно, бежал всю дорогу от ворот.

— Княже, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как дальний гром. — Дозоры вернулись. Монгольский авангард двинулся к Воронежу. Разъезды идут по всем дорогам. Основные силы стягиваются к границе.

Олег почувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха — от осознания. Вот оно. Началось.

Он стоял на пороге, босой, в распахнутом кафтане, и смотрел на Мирослава. В голове проносились обрывки мыслей — быстрые, рваные. Три с лишним месяца. Я думал, у меня есть год. Я читал, что Батый пошёл на Русь в декабре 1237-го. Сейчас — конец августа. Значит, у меня — три месяца. Может, меньше. А может — и больше. Я не знаю. И это хуже всего.

— Где именно? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— У Воронежа. Там, где был их стан. Мы думали, это разведка, а это был авангард. Теперь двинулись основные силы. Идут на запад. На нас. — Мирослав говорил быстро, отрывисто. — Гонец прискакал час назад. Конь под ним пал у ворот — загнали, еле отходили.

— Сколько?

— Много, княже. Очень много. Дозорные говорят — тьма. Тысячи. Десятки тысяч. Конница, обозы, осадные машины. Вся степь в дымах. Гонец сказал: когда он поднялся на холм у Воронежа, он увидел море огней. Как будто вся степь горит. И гул — такой, что земля дрожит за версту.

Олег закрыл глаза. На мгновение он увидел то, что видел раньше только в книгах: бескрайнее море всадников, затянутое серой пеленой дыма, и землю, дрожащую от удара десятков тысяч копыт. Теперь это было не в книгах. Теперь это было здесь.

Тьма. Десятки тысяч. А у меня — три десятка дружинников, две дюжины ополченцев, стены, которые не достроены, и тайники, которые не до конца пополнены. У меня лично. А сколько у Юрия? Две сотни дружины — это он знал. Бояре — кто сколько даст. Городское ополчение — тысячи, но плохо вооружённые. Память тела молчала. Летописи молчали. Никто не знал точного числа. Даже Юрий.

Он открыл глаза и заставил себя думать. Не чувствовать — думать. Эмоции — это роскошь, которую командир не может себе позволить.

Что сделано за эти месяцы? Кузня: Доброга выковал двадцать три новых меча, полсотни гранёных наконечников, три дюжины наручей. Котлы для дёгтя готовы. Стены: восточное прясло перебрано полностью, южное — наполовину, северное — начато. Ров углублён, надолбы поставлены с востока. Запасы: зерна — около тридцати берковцев с учётом обмолота нового урожая, вяленого мяса — полтонны, сушёных грибов и ягод — три бочки. Соль — большой запас, Еремей расстарался. Дружина: тридцать шесть человек обучены держать строй, бить из засады, отступать без паники. Ополчение: полсотни мужиков прошли начальную подготовку. Лес: лагерь готов, тайники пополнены, тропы проверены, ловушки поставлены.

Что не сделано? Многое. Но у меня есть ещё время. Сколько — не знаю.

Спокойно. Ты знал, что это случится. Ты готовился. У тебя есть план.

— Буди Юрия. Буди бояр. Всех — в терем. Сейчас же.

— Уже, — кивнул Мирослав. — Я разослал людей.

— Добро. Я сейчас приду. И, Мирослав… пошли кого-нибудь к Жданко. Пусть поднимает моих людей. Всех. Корнея, братьев, Фрола, Демьяна. Чтобы были у дружинной избы через час.

Мирослав кивнул и исчез в тумане.

Олег закрыл дверь и на мгновение прижался лбом к холодному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Он заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Паника отступила на шаг, дала место холодной, расчётливой сосредоточенности.

Он оделся быстро, но тщательно. Кафтан — тёмный, без вышивки. Пояс с мечом. Сапоги — разношенные за эти месяцы по лесным тропам. Сегодня ему не нужно было выглядеть князем. Сегодня ему нужно было быть командиром.

Он вышел из дома. Город только просыпался. Дымы над крышами, петухи, мычание коровы. Баба несла ведро с водой. Мальчишки бежали к реке. Всё было как обычно. И это было страшнее всего.

Они ещё не знают. А через несколько месяцев здесь будет пепел.

Он пошёл к терему.

В тереме уже собрались люди. Палата была полна — бояре сидели вдоль стен, плечом к плечу. Гостомысл, как всегда, занял место ближе к столу. Добрыня Лукич сидел у стены, поглаживая седую бороду. Мирослав стоял у двери, скрестив руки на груди.

Юрий стоял у стола, уперев в него руки, и смотрел на вошедшего брата тяжёлым, давящим взглядом. За те месяцы, что Олег провёл в этом мире, Юрий постарел на несколько лет — морщины у глаз стали глубже, в бороде прибавилось седины, плечи опустились.

Олег прошёл в центр палаты. Помедлил. Потом заговорил — негромко, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в воду.