— Монгольский авангард двинулся к Воронежу. Разъезды идут по всем дорогам. Основные силы стягиваются к границе. Их тьма. Десятки тысяч. Конница, обозы, осадные машины. У нас есть время. Но сколько — я не знаю.

По палате пробежал гул. Бояре зашептались, задвигались. Кто-то охнул. Кто-то перекрестился.

— Что будем делать? — спросил Юрий, глядя на Олега.

— Мы не удержим город. Не в открытом поле. Не за стенами. Их слишком много. У них лучшая конница в мире. У них осадные машины, которых мы никогда не видели. Они прошли полмира — и никто их не остановил. Мы не остановим тоже.

По палате пробежал новый гул — громче, тревожнее.

— Но мы можем задержать их. Можем нанести им такой урон, что они запомнят. Можем выиграть время — чтобы увести людей в лес.

— Опять лес! — Гостомысл поднялся, тяжело опираясь на стол. Его лицо налилось багровым румянцем, пальцы, унизанные перстнями, сжали край столешницы так, что побелели костяшки. — Ты, княже, всё о бегстве толкуешь. А где твои ловушки, о которых ты столько твердил? Где эти ямы, где «чеснок»? Мы их не видели! Ты говоришь — готовься, готовься. А где результат? Где хоть одна монгольская голова?

Олег повернулся к нему. Взгляд его был тяжёлым, холодным — как у человека, который больше не намерен терпеть возражения. Он шагнул к столу, и Гостомысл невольно отступил на полшага.

— Ты хочешь увидеть результат, боярин? — голос Олега был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты хочешь увидеть монгольскую голову? Я принесу её тебе, если она тебе так нужна. Но когда эта голова окажется на твоём столе — ты поймёшь, что враг уже у ворот. И что твоя вчерашняя спесь тебе не поможет.

По палате прошёл гул. Бояре переглянулись.

— Ты… — начал Гостомысл, но не договорил.

— Сядь, боярин, — сказал Юрий негромко, но так, что Гостомысл осёкся на полуслове. — Олег, продолжай.

Олег перевёл дыхание, повернулся к остальным.

— Мы будем биться. Но не в открытом поле, где нас перебьют за час. Мы будем биться с умом. Засады. Ловушки. Ночные вылазки. Мы сделаем так, что каждый шаг по нашей земле будет стоить им крови. А потом — уйдём. В лес. Где они нас не найдут. И оттуда будем бить снова.

— А город? — спросил старый Ратмир, бывший воевода. Он сидел на лавке, опираясь на клюку, и смотрел на Олега из-под нависших седых бровей.

— Город — это не стены. Город — это люди. И если мы спасём людей, мы спасём Рязань. Даже если стены сгорят.

Юрий помолчал. Потом поднял голову. Он провёл ладонью по лицу — устало, тяжело — и обвёл взглядом палату.

— Будем делать и то, и другое. Стены — готовить к осаде. Людей — готовить к отходу. Олег, я даю тебе полную власть над подготовкой отхода. Бояре пусть помогают. А кто будет мешать, — он посмотрел на Гостомысла, — тот ответит передо мной. И не словом — головой.

Гостомысл поджал губы, но смолчал. Только пальцы его, унизанные перстнями, нервно сжали край стола.

— Все свободны, — сказал Юрий. — Олег — останься.

Когда бояре вышли и дверь затворилась, Юрий опустился на лавку. Он выглядел смертельно уставшим — не столько телом, сколько душой. Некоторое время он молчал, глядя в стену. Олег стоял напротив, ожидая.

— Садись, брат.

Олег сел. Юрий поднял на него глаза — тёмные, глубоко посаженные, полные той особенной тревоги, которую может понять только человек, отвечающий за жизни тысяч людей.

— Скажи мне честно, — произнёс он. — Ты правда веришь, что Рязань падёт?

— Верю, — сказал Олег. — Я знаю это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке.

— И ничто не спасёт? Стены? Дружина? Молитвы?

— Стены задержат их на несколько дней. Может, на неделю. Дружина погибнет — если мы бросим её в открытый бой. Молитвы… — Олег покачал головой. — Я верю в Бога. Но я верю и в то, что Он помогает тем, кто сам что-то делает.

Юрий долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. Свет, проникавший сквозь затянутый пузырём проём, падал на его лицо неровными полосами. Он постоял, глядя на просыпающийся город, потом обернулся.

— Я дам тебе всё, что смогу, — сказал он. — В княжеских клетях есть шерсть — двадцать тюков, лежит без дела. Забирай. Сошьёте зимнюю одежду для лесного лагеря. Гвозди, скобы, инструменты — всё, что Тихону нужно, — забирай. Железо — Доброге, сколько сможет увезти. И соль. — Он обернулся. — Ты говорил, соль нужна для мяса. Бери серебро из казны, закупай у купцов, сколько найдёшь. Я дам грамоту.

Олег слушал и чувствовал, как в груди разливается странное тепло — смесь благодарности и горечи.

— Ты много даёшь, брат. Гостомысл узнает.

— Гостомысл пусть подавится, — отрезал Юрий. — Я — великий князь. И я хочу, чтобы хоть кто-то выжил.

Он вернулся к столу и сел напротив Олега.

— И ещё, — сказал он. — Моя дружина. У меня две сотни всадников. Обучены биться в поле, но не умеют тому, чему учишь ты. Засадам. Отходам. Лесному бою. Я хочу, чтобы ты взял их в обучение. Хотя бы сотню. Успеешь?

— Успею, — сказал Олег. — Но мне нужны будут помощники. Корней — он лучший стрелок в моей дружине. Стоян — он ведёт учения. Я назначу их наставниками.

— Назначай кого хочешь. — Юрий махнул рукой. — Делай что должен.

— И ещё. — Олег подался вперёд. — На подступах к городу нужно сделать ловушки. Волчьи ямы с кольями — чтобы конница не прошла. Надолбы — брёвна, врытые под наклоном. «Чеснок» разбросать по всем полям — Доброга наковал уже сотни. Перекопать восточное поле — пусть монголы не смогут подтащить осадные машины. И вкопать заострённые колья перед рвом — как ежи против конницы.

— Заострённые колья? — переспросил Юрий.

— Врытые в землю, под углом, остриями в сторону врага. Конь налетит — проткнёт грудь. Всадник упадёт. Они замедлятся. А нам нужно максимальное замедление.

Юрий помолчал, обдумывая. Потом кивнул.

— Делай. Люди у Тихона есть, лес найдём. Я распоряжусь.

— И вот ещё что, — сказал Олег. — Когда придёт время уходить… твоя семья. Княгиня, дети. Я хочу, чтобы ты разрешил мне забрать их в лес. Заранее. Пока враг не подошёл к стенам.

Юрий долго молчал. Потом посмотрел на Олега, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не за себя — за жену и детей.

— Ты правда веришь, что мы не удержим город?

— Верю.

— Тогда забирай. Как только начнётся осада — увози их. Я останусь на стенах. С дружиной. С теми, кто не захочет уйти.

— Я знаю, что ты останешься, — сказал Олег. — Поэтому и прошу.

Юрий встал. Олег встал тоже. Братья стояли друг напротив друга — старший и младший, князь и воин.

— Делай что должен, — повторил Юрий. — А я буду держать город, сколько смогу.

Олег шагнул к нему и обнял — крепко, по-мужски. Юрий ответил на объятие, и Олег почувствовал, как напряглись его плечи — как у человека, который готовится к самому страшному в своей жизни.

— Храни тебя Бог, брат, — сказал Олег.

— И тебя, — ответил Юрий. — И всех, кто с тобой.

Олег вышел из терема. На крыльце его ждал Мирослав. Старый воевода стоял, прислонившись плечом к столбу, и смотрел на Олега с тем выражением, которое бывает у людей, знающих, что впереди — тьма.

— Ну что, княже?

— Всё, — сказал Олег. — Теперь у нас есть всё, что нужно. Кроме времени.

Весь оставшийся день Олег провёл на ногах. Он был везде.

У дружинной избы уже ждали его люди. Жданко, Корней, братья Родя и Лука, Фрол, Демьян-бортник. Все шестеро стояли перед ним, и лица их были серьёзны.

— Вы уже знаете, — сказал Олег.

— Знаем, — ответил за всех Корней. — Монголы идут.

— Через несколько месяцев они будут здесь. Мы не удержим город. Но мы уйдём. Все, кто сможет. В лес. Сейчас главное — подготовить отход. Нужно отнести в лес последние припасы. Нужно проверить тропы. И ещё — нужно сделать так, чтобы в городе не осталось ничего, что могло бы пригодиться врагу.

— Это как? — спросил Жданко.

— Сейчас объясню. Но сначала — к Доброге. За мной.

В кузне, как всегда, было жарко. Но сегодня жар был другим — не рабочим, а лихорадочным. Доброга работал без остановки — молот его стучал ровно, размеренно, как сердце огромного зверя. Подмастерья сновали вокруг.