Алексей Викторович Туров терпеть не мог три вещи: дураков, показуху и когда в историческом романе путали даты.

Дураков он старался не замечать — получалось плохо. Показуху обходил стороной — ещё с тех пор, как ушёл из университета, где заведующий кафедрой устраивал «научные конференции», больше похожие на банкеты с докладами. А с датами боролся как мог: вычитывал рукописи по пять-шесть раз, сверялся с летописями, звонил с расспросами коллегам-археологам, спорил до взаимной хрипоты с редакторами, которые норовили «подвинуть» Куликовскую битву на пару лет ради красивой круглой даты.

В издательстве его считали занудой. Он знал это и не обижался. В конце концов, он действительно был добросовестным, дотошным, упёртым человеком, который не мог написать «князь надел доспех», не уточнив предварительно, из каких именно пластин этот доспех состоял, сколько весил и как застёгивался.

За это его и ценили читатели — те немногие, но верные, что предпочитали «исторический» исторический роман, а не псевдославянскую клюкву с кокошниками до бровей и богатырями в латах.

Впрочем, сейчас, сидя в палатке с ноутбуком на коленях, он чувствовал себя отнюдь не маститым писателем. Он чувствовал себя усталым пожилым мужиком, который шестой год пытается написать книгу и всё никак не может закончить.

Следующее утро для Алексея Турова, начиналось как обычно. "Вот и новый день настал" — любил говорить он вслух, но не подозревал что всё в его жизни перевернулось с ног на голову, и поэтому считал утро самым обычным и будничным. Можно даже сказать упорядоченным.

Подъём ровно в шесть, иногда чуть раньше, буквально на пять минут, но не позже. Не потому, что так надо, — а потому что привык. Привычка просыпаться на рассвете въелась в него ещё в армии, в разведбате, сорок пять лет назад, и с тех пор не отпускала. Он вставал и делал обязательную зарядку — старый, советский комплекс: Зарядка. Наклоны. Приседания. Отжимания. Растяжка. Тело скрипело. Суставы протестовали. Он делал, он упрямо делал всё, что мог. «Движение — это жизнь», — говорил он себе, морщась от боли в пояснице.

Потом — чай. Непременно крепкий, чёрный, не дрянная пыль в пакетике, а, напротив, хороший листовой чай, с долькой лимона, и всегда съедал, по заветам уважаемого Юрия Алексеевича, который Гагарин, который он берёг в специальном контейнере, хотя учитывая как много в последнее время стало магазинов вокруг, даже в самые глухие дыры добрались сетевые магазины, лимон можно был купить везде, а со старым другом-контейнером скоро можно будет распрощаться. Иногда ложечка сахара, которого он, если честно, старался избегать всю жизнь. Кофе по утрам — табу, от него он не получал вообще бодрости кофе он пил днём, когда начинал клевать носом. Вот чай — это святое. Чай — это ритуал. Возможно тоже привычка из армии, а может быть все виной случай когда он еще пионером учувствовал в Зарнице, и тогда давали всем для сугрева чай, из огромных алюминиевых баков, почему-то тот вкус запомнили все.

Он сидел у потухшего костра, на том самом походном стуле, который таскал с собой во все экспедиции последние двадцать лет, пил чай из железной кружки и смотрел, как над Окой поднимается туман.

Река дышала. Медленно, тяжело, словно просыпаясь после долгой ночи. Туман стелился над водой, скрадывая очертания противоположного берега и глуша все звуки, и в этом тумане было что-то древнее, первобытное — как будто время здесь замерло, и за рекой не асфальтовая трасса и дачные посёлки, а всё та же дубрава, что шумела здесь восемь веков назад. Если вглядываться, можно увидеть любой образ, даже представить что вот из этого клуба сейчас медленно и величаво выйдут дружинники, окинут взором берег, кивнут своим мыслями, и приветственно, далекому потомку, мол, смогли, выдюжили и туман скроет их снова, с их думами, мыслями, взглядами.

Он сидел у потухшего костра, на том самом походном стуле, который таскал с собой во все экспедиции последние двадцать лет, пил чай из походной железной кружки, которой лет, больше чем ему, и смотрел, как над Окой поднимается туман. Алексей любил это чувство. Именно ради этого он и ездил в экспедиции — не столько за находками, сколько за этим чувством, ощущениями: за туманом над водой, за запахом полыни, за тишиной, в которой вдруг начинаешь слышать прошлое.

Он докурил первую за день сигарету — ещё одна привычка, от которой отказываться было поздно, да Минздрав предупреждает, — допил чай и пошёл умываться к реке.

Вода в Оке была холодной, обжигающей. Он умылся, фыркал, кряхтел, растирал лицо ладонями, и посмотрел на своё отражение. Из воды на него глядел пожилой человек с седой бородой, глубокими залысинами и усталыми глазами. Лицо точно не было уже молодым, к сожалению, оно было обветренным, в морщинах, но глаза ещё блестели — живые, цепкие, с искрой.

«Ну что, старый, — сказал он отражению. — Ещё повоюем?»

Отражение не ответило.

Днём он работал на раскопе.

Начальник экспедиции, Олег Николаевич Седов — старый друг ещё по истфаку, сухощавый, жилистый, с вечно обгоревшим носом, — встретил его радостным воплем:

— Туров! Ты там, живой, чертяка? А я уж думал, ты там в своей палатке помер, а мы ходим, нюхаем!

— Живой, — Алексей пожал протянутую руку. — Чего ты перевозбуждённый такой? Нашел что, так не таи!

— А вот, гляди, это что? — Седов повёл его к дальнему раскопу, где уже работали студенты. — Да, подойди поближе! Ага, копнули еще, потом чистили, а там — мать честная! — угол сруба. И не простого, а с остатками горелого слоя. Да кого я спрашиваю? Ты же понимаешь, что это значит?

Алексей понимал. Горелый слой — это точно след пожара. А пожар в рязанском городище — это, скорее всего, декабрь 1237 года. Тот самый день, когда монголы взяли Рязань.

Алексей аккуратно, держась за края раскопа, спустился в раскоп, чай не сайгак молодой уже спрыгивать как раньше, да и опыт подсказывал, тут нужна осторожность, мало ли что под ногами, присел на корточки, разглядывая обугленные брёвна. Коснулся пальцами, острожно, можно сказать с нежностью, но, древесина все равно крошилась под пальцами, рассыпалась чёрной трухой.

— Вот тут, видишь? — Седов присел рядом, и тыкал пальцем. — Вот тут, ставлю на всё, был угол избы. А вот здесь, посмотри, — хороший, такой слой золы. Сантиметра три, если не больше. Это горело мощно, при высокой температуре. Может, а скорее всего так и было, сверху ещё и рухнуло что-то.

Алексей, уже даже не слушая, кивнул. Он видел. Он мог представить это строение: скорее всего это была низкая, приземистая, крытая соломой изба. И то, как она горела — жарко, с треском, выбрасывая в то зимнее небо снопы искр.

— Если повезёт, — продолжал Седов, — найдём что-нибудь ценное. Может, наконечник. Может, крестик. Ты же знаешь, люди в панике хватали самое дорогое, а потом роняли. Ну или настигали…

— Знаю, — сказал Алексей.

А ведь он действительно знал. Он, неоднократно, читал — в летописях, которые тоже подвергались сомнению, в археологических отчётах — им он верил больше, в научных статьях — к сожалению, его назовём их "коллеги" брали информацию как раз, из этих летописей. Олег перелопатил все что касалось истории сокрушения Рязани, Изначально были сухие строчки, просто как сводка в газете, а потом уже историки и "историки" на разных уровнях дополняли. Просто как студенты на защите диплома, Люди хватали детей, иконы, утварь — и бежали. А потом их настигали монгольские стрелы.

Студенты по-разному к нему относились, где-то раздавались смешки, когда Алексей неуклюже спрыгивал в место копа или приседал над маленьким кусочком затвердевшей глины, а кто-то косился на него с уважением и лёгким недоумением: вот он, пожилой мужик, доктор наук, как оказалось еще и писатель — в нет, молодец, лезет в яму, что-то ворчит, светит фонариком, разглядывает каждый кусочек грунта. Но Алексей лез все равно, ему было уже плевать что подумают другие, это приходит с опытом. Потому что не мог иначе. Он приехал даже не больше чем для сами раскопок, он их повидал достаточно в жизни, Потому что сюда приехал он ради другого — ради земли, ради запаха, ради ощущения, что прошлое рядом, только руку протяни, а может и ради ощущения жизни, ради вот этих ребят, которые напоминали ему, что он тоже был студентом и была цель, а теперь, может и нет.